Почему она, будучи Русской, не подчиняется Московскому патриарху, а если не подчиняется ему, то почему не покидает Поместной Церкви, на возглавление которой патриарх Алек­сий претендует, признаваемый в этой претензии всеми правос­лавными патриархами?

На первый вопрос (почему мы не подчиняемся Московско­му патриарху) мы достаточно говорили на прошлогоднем на­шем собрании, разрешению этого именно вопроса был по преимуществу посвящён мой прошлогодний доклад.

Сейчас нам надлежит отвечать, почему во Франции и в Америке, в Австралии и в Новой Зеландии мы хотим принад­лежать к Русской Церкви, и не торопимся создавать Французскую, Американскую, Австралийскую или Новозеландскую Поместные Церкви, а пока они не создались, не укрываемся под омофор старейшего в православном мире — Константинопольского патриарха, не подчиняемся ему?

Нас хотят убедить, что наш церковный путь неканоничен, что мы замкнулись в узком национализме и политиканстве, творя из них кумиры и жертвуя этим кумирам церковной каноничностью и вселенскими интересами Церкви.

Свой доклад сегодня я посвящу разъяснению того, почему наш путь является для русских за рубежом и единственным ка­нонически законным, и служит с нашей стороны выполнению долга не только перед Русской частью Вселенской Церкви, но и перед всей Вселенской Православной Церковью.

Недавно в Швейцарии, на одном интерконфессиональном собрании один из докладчиков, профессор и священнослужи­тель одного из христианских исповеданий, говоря о другом исповедании, сказал, что он признает во всем превосходство это­го другого исповедания, и в смысле организованности, и в смысле жертвенности, и в смысле большей высоты сбережённого к настоящему моменту религиозного уровня, но не может перейти в это исповедание, потому что 500 лет тому назад этим исповеданием совершены были такие-то тяжкие прегрешения. Это очень глубокое обоснование и в существе своём вер­ное.

В церковной жизни, в церковной истории нет срока давно­сти. То, что совершается в Церкви, совершалось сегодня или тысячу лет тому назад, совершается навсегда, и за все своё, за всю свою историю, за все свои деяния Церковь всегда несёт всю полноту ответственности.

И каждую ошибку свою, чтобы от неё избавиться, каждая часть Церкви, будет ли это Поместная Церковь, епархия, приход или отдельный член Церкви, должны они так или иначе покаянно исправить.

Посмотрим с этой несколько углублённой точки зрения (а к церковным вопросам нельзя подходить поверхностно, надо всегда подходить углублённо) на то, что совершается сейчас в недрах Русской Церкви.

Если вдумчивый совестливый человек через 500 лет отка­зывается присоединиться к Церкви, совершившей грехи или несправедливости тысячелетия тому назад, то насколько не­возможнее будет для совестливого и вдумчивого человека при­соединение или состояние в Церкви, которая оправдывает, обеляет, восхваляет величайшие жестокости, обманы, насилия и вообще попрание всех Божеских и человеческих законов, наибольшие преступления, когда-либо бывшие в человеческой истории и солидаризируется с силой, творящей их.

Вы понимаете, что в свете всех этих соображений пробле­ма патриарха Алексия перестаёт быть проблемой только рус­ских, но становится проблемой всемирной, вселенской по свое­му характеру.

Впрочем, надо сказать вообще, что, говоря об этой пробле­ме, мы говорим не только о патриархе Алексие, хотя в нем эта проблема сконцентрирована с наибольшей полнотой и закон­ченностью.

Но эта проблема касается не только его, но и всех Поместных Церквей, пошедших по тому же пути, даже больше того, всех аналогичных течений в различных инославных церковных организациях, поддерживающих, оправдывающих и так или иначе старающихся амальгамироваться с мировым движе­нием лжи и жестокости, бросающих вызов Богу.

Нельзя сужать проблему. Тут идёт штурм не отдельных ветвей, а всего христианства, попытка не только прямым гоне­нием поставить всё христианство на колени и искоренить его в целом мире, но попытка и скомпрометировать христианство, запачкать его так, чтобы уже никогда, и через тысячелетия, ни один вдумчивый и совестливый человек не смог исповедать аб­солютно истинной Церковь, поддержавшую небывалые в человеческой истории преступления лжи и насилия.

Христианству — Христу Спасителю нужны совестливые души. Только они одни и ценны для Церкви. И привлечение к Себе, и состояние в Ней человеческих душ для Неё ценны только, по совести. Всякое иное привлечение и состояние в Церкви для Неё не ценно, бесплодно, внутренне бессмысленно. И вот этого-то — драгоценнейшего — совестливого состо­яния в Ней человеческих душ и хочет лишить Церковь ковар­ный план сатаны, осуществляемый им при посредстве не толь­ко патриарха Московского Алексия, но и Румынского патри­арха Юстиниана, и сербского «священнического общества», и Чешско-Моравской гуситской «Церкви», возглавляемой «пат­риархом» Франтишком Коваршем, и Чешской «католической акции» аббата Горака, и англиканского епископа Бирмингем­cкого Бариса, и красного декана И. Джонсона и д-ра Барта и многого множества иных идеологов и осуществителей прими­рения и сотрудничества христианства с богоборчеством, оправдателей и восхвалителей лжи и жестокости богоборческой силы.

Нам бросают упрёк в политиканстве и требуют от нас, чтобы всю «политическую борьбу», т.е. борьбу с богоборче­ством — силой религиозной или точнее антирелигиозной, прикрывающейся политическим плащом, мы предоставили бы исключительно специально политическим течениям, а сами, как представители Церкви, полностью от неё устранились бы. Но нам надо ясно понять, что внецерковное внехристиан­ское обличение злой богоборческой силы никак не уменьшает соблазнительного эффекта наличия церковных, именующих себя христианскими, явлений, одобряющих злую силу, восста­ющую на Бога.

Наоборот, внецерковное обличение только усиливает эф­фективность соблазнительности мирного сотрудничества цер­ковных служителей и Божиих врагов.

Если борьбу против коммунизма будут вести только внех­ристианские, внецерковные силы, а церковные будут или под­держивать коммунизм, или отстраняться от борьбы с ним, то всякое обличение, всякое раскрытие лжи и преступности ком­мунистической силы будет свидетельствовать и против христианства.

Внехристианский мир, борющийся против коммунизма, бу­дет как бы говорить: вот каковы преступления, вот насколько велика нравственная растленность и возмутительность того явления, которое так поддерживается и восхваляется стольки­ми представителями разных ветвей христианства.

Таким образом, величайшая угроза христианству — отня­тие у него его драгоценнейшего достояния — совестливых че­ловеческих душ, закрытие им нравственной возможности вступления в Церковь совершается с разных сторон и может совер­шаться даже в акте обличения богоборческой силы.

Удаётся ли этот страшный душегубящий план? Нет. Слава и благодарение Богу, нет!

И великой честью для нас с вами, отцы и братья, является то, что в ряде причин, почему этот диавольский план, хитро задуманный и проводимый, не увенчивается успехом, и нам с вами принадлежит известная роль.

Кто прежде всего препятствует осуществиться этому пла­ну компрометации Церкви, её загрязнению бессовестностью?

Прежде всего, конечно те, кто непосредственно, на самом месте борьбы, этому вынуждаемому у них всеми мобилизован­ными диавольскими силами порабощению не подчиняются.

В нашей Русской Церкви — это Тайная Церковь, это те мученики иерархи, священники и миряне, не просто отдающие свою жизнь за Христа, но сопротивляющиеся до мук и до смер­ти, ежеминутно и ежечасно, изощрённому изобретательному продуманному насилию, старающемуся то запугать, то принудить мукой, то подкупить, то уговорить-убедить, притом, во всеоружии абсолютной власти над одной пятой частью земли и при отсутствии перспектив на сколько-нибудь скорое преодо­ление этой власти.

Они являются истинной славой Церкви. Наш страшный период церковной истории, который при отсутствии Тайной Церкви в России, был бы периодом величайшего позора Цер­кви, Её падения, Её измены и своему Главе и Себе Самой — становится при наличии Тайной Церкви периодом величайшей Её славы, наглядным свершением слов Господних о том, что врата адовы — вся мобилизованная и до конца предельно напряжённая сила диаволова, не может одолеть Церкви, до конца верной Своему Божественному Главе.

Это относится ко всем не покорившимся сатанинской силе ветвям Церкви, но прежде всего к Тайной Церкви в России, по­тому что в то время, как над иными православными и инослав­ными христианскими образованиями опыт по их преодолению — уничтожению или порабощению — начаты только недавно, и о результатах ещё рано говорить, то над Русской Церковью цикл сатанинских опытов уже полностью завершён, и то, что прошло через горнило таких тридцатилетних испытаний, уже подлинно золото, а не солома.

Почему именно на Православную Церковь, а в Ней на на­иболее сильную и плодоносящую ветвь — на Русскую Церковь прежде всего напали силы ада, нам станет ясно, когда мы вспомним многознаменательные слова апостола Петра: «Если ты пострадал как христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь, ибо время начаться суду с Дома Божия. Если же с нас начнётся, то каков конец непокоряющимся Евангелию Божию» (1Пет 4.16,17).

Итак, спасают Церковь Христову и всё человечество от осквернения в нём всего истинно святого тайные церковные исповедники и мученики.

Но именно потому, что они тайные, тайные в наибольшей степени, ещё небывалой за человеческую историю, они не имеют возможности сказать о своём подвиге, о самом существовании своём. Не могут они выступать и с открытыми громкими обличениями неправды сдавшихся сатане церковных ветвей, говорящих ложь от имени Церкви.

Следовательно, одним только существованием Тайной Церкви, наличием тайных рабов Божиих, борющихся за Бога и Его правду в неизбежной абсолютной скрытности, ещё не раз­рушаются до конца планы диавола скомпрометировать Хри­стову Церковь в глазах человечества и истории.

Совершенно реально наличествует опасность того, что го­лос Тайной Церкви будет никем не услышан, самое существование её останется человечеству неизвестным и перетолкован­ным.

Нужно, чтобы у Тайной Церкви был её рупор в свободном мире: по всей возможности единая и с ней органически слитая её часть, которая выполняла бы ту долю работы, какую Тай­ная Церковь, вершащая высочайший и труднейший подвиг, физически не может совершать: громко обличать дела священнослужителей, сдавшихся сатанинской силе, свидетельствовать об их неправомочности, выступать от имени гонимой ими Церкви, и этим опровергать обвинения Церкви в соучастии в пре­ступлениях богоборческой силы, свидетельствовать о славе Церкви и Её мучениках.

Это и делает наша Зарубежная Русская Православная Церковь, чадами которой мы с вами имеем высокую радость и честь состоять.

Конечно, мы понимаем большую качественную разницу между нашим делом и подвигом Тайной Церкви. Если бы Её не было, то не было бы той церковной славы, свидетельство о ко­торой является нашей лучшей радостью и украшением. Если бы не было нас, то свидетельство о подвиге Тайной Церкви всё равно было бы. Может быть, по слову Господнему, об этом во­пили бы камни, но в этом случае их вопль был бы всем нам в суд и во осуждение.

Однако, если бы, от чего да избавит Свой мир Господь, Тайная Церковь в России оказалась бы в конец уничтоженной и задушенной силами диавола, необходимость существования нашей Зарубежной Церкви не прекратилась бы, а лишь воз­росла бы во много крат.

Мы тогда остались бы единственными верными Христу представителями Русской Церкви, её защитниками перед Божиим судом, перед мировой историей и перед человеческой совестью от обвинения в том, что вся Она сдалась силам зла и стала сотрудничать с ними.

Но даже этим святейшим делом — единством с Тайной Церковью и представительством Её в свободном мире не огра­ничивается значение нашей Зарубежной Церкви.

Мы являемся представителями не только Тайной Русской Церкви, но и выразителями лучших чаяний, лучших мыслей и чувств лучшей части клира даже официальной церкви, хотя мы и боремся с ними, поскольку и покуда они являются инстру­ментами в руках сатанинской власти.

Но несмотря на это, или, гораздо вернее, именно благодаря этому, многие лучшие из них, из порабощённых священнослу­жителей, со скорбью и неохотой поминающих поставленного страшной властью лже-патриарха, многие из них именно к нам питают в лучших глубинах своей души благодарное чувство за то, что мы обличаем этого лже-патриарха и тем выражаем и их мысли и настроения.

Это не выдуманная претензия: это единогласное свиде­тельство всех, вырвавшихся из-под страшного гнёта за послед­ние годы священников и монахов оттуда.

Они рассказывают, что они представляли себе там Зару­бежную часть Русской Церкви именно такой: непримиримой с сатанинской властью и со всяким видом служения ей. Они сами всегда всем сердцем хотели бы исповедовать и словом и делом то же самое, и только панический, поработивший их страх пе­ред воистину устрашающей диавольской властью, препятство­вал им делать это и заставил их подчиняться поработившейся сатане церковной власти.

Почти все эти священнослужители, там принадлежавшие к официальной церкви, оказавшись в свободном мире вошли в нашу Русскую Православную Заграничную Церковь. И если за последнее время некоторые из них, сравнительно очень немно­гие, ушли в средние церковные группировки, то сделали они это, без исключения, не по принципиальным соображениям, а по тем или иным практическим.

В Московскую же церковную группировку не ушёл ни один из них. Это ясно свидетельствует о том, что в непорабощённых глубинах своих сердец всё русское духовенство, за редкими исключениями, не с патриархом Алексием, а с нами.

Свидетельство этих, сбросивших с себя при первой же воз­можности всякий налёт единения с Московской церковной властью сотен священнослужителей, столь совершенно едино­душный с нами, удостоверяет нас в том, что именно наша церковная позиция является подлинным выражением мыслей и чувств подавляющего большинства верующих русских людей.

Этим опровергается и то недостойное обвинение, которое иногда бросается нам, обвинение в том, что наша непримиримо анти-патриархистская позиция является горделивым осуждени­ем всего русского народа и всей Русской Церкви.

На самом же деле наша позиция является не осуждением, а выражением всех соборных единодушных мыслей и чувств русского народа и всей Русской Церкви, во всех её частях, могущих носить это наименование, как святейшей, непобедимой, борющейся за Господа Тайной её части, так и несчастной, порабощённой, убоявшейся, но духом своим не хотящей порабощения части нашей Церкви.

Мы не выражаем мыслей и чувств только официального возглавления церковного, поставленного богоборческой властью для подчинения себе Церкви, воплощающегося пре­жде всего в патриархе Алексие. Но его и тех, кто полностью с ним, мы вообще не можем ни в какой мере считать частью Церкви, потому что частью Церкви — Тела Христова не мо­жет быть слуга и приспешник богоборчества.

Эта наша органическая связь с Русской Церковью ни в ка­кой мере не обуславливается какими-либо секретными сноше­ниями с недовольными патриархом Алексием, подчинёнными ему клириками или с представителями катакомб.

Если такие сношения и бывали, то они — явление редкое и исключительное. Наша связь с Русской Церковью такова же, какова связь всего интересующегося жизнью на родине Заруб­ежья: мы внимательно прислушиваемся к тому, что делается там на церковном поле и ловим это любящим слухом из всех доступных нам источников.

Но не в этом ключ нашей органической связи с Русской Церковью-Мученицей, а в том, что мы живём одной жизнью с Ней.

В благодатной церковной жизни эта органическая об­щность может достигать предельной полноты, но даже и во внешнем светском мире для общности жизнь, а, следовательно, и для возможности представительствовать данное явление, не обязательны внешние сношения с ним.

Отделения Парижской академии в заокеанских странах во время войны годами не имели сношений со своим централь­ным учреждением, которое могло бы оказаться и разгромлен­ным, а они всё-таки представляли бы собой Парижскую акаде­мию. Тем более это верно в жизни Церкви, законом бытия ко­торой является соборное единство и основным свойством — неподчиняемость вечного временному.

Но почему же всё-таки свидетельствование о Тайной Цер­кви в России, защита Русской Церкви от неправых обвинений, выражение мыслей и чувств Русской Церкви непременно свя­заны с пребыванием в недрах Русской Православной Церкви?

Почему совершенно так же не может это свидетельствова­ние выполняться какой-либо иной Поместной Церковью, на­пример Константинопольской?

В-первых потому, что каждая нить, связующая нас с наши­ми страдающими собратьями драгоценна для нас. И чтобы нам выполнять нашу задачу — быть представителями Церкви-Мученицы в свободном мире — нам надо не разрывать связующие с ней нити, а изыскивать и поддерживать их.

Они принадлежат к Русской страдающей Церкви, и мы принадлежим к Ней же, и от Её лица свидетельствуем, что Она не покорилась сатанинской власти, что Она в лучшей своей ча­сти верна Христовой правде даже до крови, до мук, до смерти, а претензия говорить от Её имени тех, кто этой правде измени­ли и участвуют в гонениях на Неё — лжива.

Эта наша принадлежность к страдающей Русской Церкви — не самовольно взятая на себя роль, не просто красивая, но необоснованная претензия.

Это не снимаемая с нас ничем наша обязанность, призва­ние, возложенное на нас Божией волей в самом том обстоя­тельстве, что рождены мы не в какой иной поместной Церкви, а в Церкви Русской, и чадами Вселенской Церкви, членами Тела Христова по Божией воле стали во святом Крещении не иначе, как через нашу Русскую Поместную Церковь.

В Церкви нельзя состоять вообще, в нигде. В Церкви обя­зательно занимаешь своё определённое место: в приходе, в епархии, в Поместной Церкви. И церковные каноны совершенно ясно, никак недвусмысленно воспрещают епископу, священнику или вообще клирику, а в более строгие времена и мирянину, самовольно покидать своё место в Церкви, в частно­сти, свою Поместную Церковь и переходить под власть друго­го священноначалия без благословения того священноначалия, от которого данный священнослужитель переходит к другому.

Правила, касающиеся этого вопроса:

Апп. 14, 15; I Вс. Соб. 16; II Вс. Соб. 2; IV Вс. Соб. 10; VI Вс. Соб. 39; VII Вс. Соб. 10, 15; Ант. 3, 6, 13, 21; Кар. 32, 65, 67; Двукр. 14, 15.

Это азбучная истина, хорошо известная каждому священ­нослужителю: уезжая из одной страны в другую, он берёт от своего архипастыря отпускную грамоту, без которой он сам не может перейти к другому епископу, ни другой епископ не мо­жет его принять.

То же самое и с Поместными Церквами: на переход под другую юрисдикцию или на образование своей автокефалии они обязательно должны брать благословение Матери-Цер­кви. При отсутствии же такого благословения, они впадают в схизму, иногда очень длительную и болезненную, как, напри­мер, схизма Болгарской Церкви, длившаяся от 1872 до 1945 года, семьдесят три года.

Когда мы уходили из России в 1920 году, на наш вопрос: что нам делать, наше законное церковное священноначалие (Святейший патриарх Тихон со Священным Синодом и Церковным Советом) объединённым актом дали в известном Ука­зе № 362 исчерпывающую инструкцию, как поступить.

Эта инструкция не давала нам права переходить в иные Поместные Церкви, а вменяла в обязанность, подчёркнуто, как непременный долг: старейшему архиерею войти в сноше­ние с прочими, оказавшимися за границей русскими архиерея­ми, на предмет организации высшей инстанции церковной вла­сти для епархий, находящихся в одинаковых условиях.

Это распоряжение патриарха Тихона и всего церковного управления при нём остаётся краеугольным камнем нашего церковного устройства. От обязанности послушания этому велению Русской Церкви нас могло бы освободить только новое веление её законного священноначалия. А такового нет.

Следовательно, по всей силе твёрдых канонических зако­нов мы должны оставаться в составе Русской Церкви на тех же основаниях, какие Ею самой предписаны нам в наших ненор­мальных бедственных условиях жизни.

Даже если бы мы оказались на территории иной Поме­стной Церкви, не могло бы возникнуть вопроса о нашем пере­ходе в юрисдикцию этой Поместной Церкви. Мог бы возник­нуть лишь вопрос: позволили ли бы нам или нет церковные власти такой Поместной Церкви совершать на их территории богослужения. Но вопроса о переходе под иное священнонача­лие без благословения своего, даже на общепризнанной терри­тории иной Поместной Церкви, не мог бы возникнуть.

Только когда кончится ненормальный мучительный пери­од гонимости Русской Церкви и явится законная нормальная церковная власть в ней, сможем мы, те из нас, кто захочет оставаться вне пределов территории Русской Поместной Цер­кви, просить её благословения на переход в другую Поместную Церковь или на образование из частей Русской Церкви совме­стно с частями других Поместных Церквей какой-либо новой Поместной Церкви. Такова каноническая сторона вопроса.

И как всегда, с ней совпадает и моральная сторона.

Пока Русская Церковь гонима сатанинской властью, ей на­сущно нужен наш голос, голос её органической части в свобод­ном мире, чтобы свидетельствовать о том, что претензия иерархов, сдавшихся богоборческой силе и ставших орудием в её руках, претензия быть возглавителями и выразителями Рус­ской Церкви — лжива, что кроме этого позора нашей Церкви, наличествует и величайшая её слава: мученический подвиг Тайной Церкви, её исповедники.

Когда же гонение прекратится, когда, и, если Господу угод­но будет вернуть нам нормальный строй церковной жизни, тог­да отпадёт для Русской Церкви насущная нужда в заграничных ветвях Её, и Она — всегда щедрая и самоотверженная, с любовью предоставит и моральное, и культурное и материальное своё зарубежное достояние соответственным заграничным церковным образованиям.

Итак, и по совершенно точным каноническим основаниям и по моральным причинам не могут русские священнослужите­ли покидать свою Церковь, пока она находится в страшных му­ках гонимости, и уходить под власть какого-либо иного свя­щенноначалия без благословения своего.

Но как же могло случиться, что часть русских священнос­лужителей, пусть в одной только малой области — тут, во Франции, сделала это? Процесс ухода части Русской Церкви из Её состава описывался нами уже неоднократно. Подробно говорил я об этом и в прошлогоднем моем докладе. Поэтому те­перь буду краток.

В 1927 году, когда впервые дрогнуло официальное возгла­вление Русской Церкви и согнулось перед гонительной властью, Русская Заграничная Церковь отказалась участво­вать в сдаче богоборцам церковных позиций и отошла от сдав­шегося антихристианской власти митрополита Сергия, и толь­ко архипастырь русской епархии во Франции митрополит Евлогий стал на сторону митрополита Сергия, дав ему и пора­ботившей его власти подписку за себя и за всё своё духовен­ство о невмешательстве Церкви в политику, что должно было означать прекращение всякой борьбы с советской богоборче­ской властью.

Этим он расколол Русскую Зарубежную Церковь.

Когда же в 1929 году вследствие моральной невозможно­сти для русского архипастыря не принять участие в подняв­шейся тогда волне протестов против гонения на христианство в России он нарушил своё обязательство и принял участие в собраниях протеста против религиозных гонений в СССР, мит­рополит Сергий потребовал его для церковного суда в Москву. Чтобы уклониться от этого суда, митрополит Евлогий об­ратился к Константинопольскому патриарху, нарушая тем пе­речисленные выше церковные каноны, запрещающие священнослужителям менять произвольно своё священноначалие, и патриарх Константинопольский, также нарушая эти каноны, принял митрополита Евлогия и его группу.

Но состояние под властью Константинопольского патри­арха для русского церковного организма не только антикано­нично, оно мешает и делу выполнения нашей основной церковной задачи в Зарубежье: борьбу с клеветой, возводимой на Русскую Церковь в соучастии в деле врагов Божиих.

Патриарх Константинопольский находится в братских от­ношениях с патриархом Московским, в выборах которого он участвовал через своего представителя. Ему посылает он чрез­вычайно дружественные приветствия и послания.

Если бы вся Русская Церковь за рубежом подчинилась бы Константинопольскому патриарху, она вся должна была бы нести ответственность и за эти его действия, она оказалась бы виновной в доли участия в нравственной поддержке Московского патриарха и его страшного дела.

Ту совестливую вдумчивую человеческую душу, которая, как мы ранее говорили, является драгоценнейшим достоянием Церкви, больно заденет не только неправда Московского патриарха, но и позиция патриарха Константинопольского, под­держивающего братские отношения с сотрудником и восхвали­телем богоборцев.

В смягчении этого соблазна можно будет сказать, что Константинопольский патриарх, будучи не русским, не имеет той полноты возможности разбираться в сложных русских де­лах, какой обладаем мы — русские.

Но вдвойне предосудительно с этой точки зрения пребы­вание в составе Константинопольского патриарха, признающе­го законность Московского патриарха русского клира, самой своей национальной принадлежностью призванного к полноте ведения русской церковной проблемы.

Участвуя через своё высшее священноначалие в призна­нии Московского патриарха законным возглавителем Русской Церкви, русские клирики Константинопольского патриархата оказываются в замкнутом логическом кругу.

Если они подчиняются патриарху, признающему Москов­ского первоиерарха законным, то законным же его должны признавать и они, но если Московский патриарх — законен, то русские клирики должны подчиняться ему, а не Константино­польскому патриарху.

Если бы вся Зарубежная Русская Церковь подчинилась бы Константинопольскому патриарху, то обличение неправды Московского патриарха ослабело бы и усложнилось бы не только тем, что рано или поздно возглавляющий этот патриархат иерарх неизбежно должен был бы нам приказать прекра­тить это обличение, но ещё и тем, что такое обличение из недр иной — не Русской Поместной Церкви приняло бы характер внешнего обличения всей Русской Церкви, обвинения её всей, признания невозможности, оставаясь в составе Русской Цер­кви, не участвовать в тяжких грехах официальной церковной власти.

Нет. Мы — в Русской Церкви. Все её боли, весь её стыд, но и все радости мы принимаем на себя. Стыд наличия патри­арха Алексия и его приспешников — это и наш стыд, но за то слава мучеников Российских — наша слава.

В свете всего изложенного нам должно быть понятно, по­чему всякий призыв нам покинуть наши церковные позиции и перейти на другие, является призывом к совершению церков­ного преступления и не может быть нами принят, как бы со своей стороны тоже не стремились бы к единению.

Мы не можем оставить наших внешне тяжёлых и бед­ственных, но внутренне радостных позиций во имя нашего дол­га перед Богом и перед Церковью, как перед Русской, так и пе­ред всей Вселенской Церковью, перед вселенской церковной историей.

Но как мы уже неоднократно указывали, эта наша абсо­лютная стойкость в нашей принципиальной позиции совсем не значит, что мы должны с какой бы то ни было враждебностью относиться к прочим церковным группировкам.

Мы не будем относиться с враждебностью ни к кому и бо­роться будем только с теми, кто является орудием диавольской силы. Московские иерархи и их приспешники являются такими орудиями, и поэтому с ними мы будем бороться, однако при этом и о них будем вседушевно молить Бога, чтобы Господь как можно скорее освободил бы их от страшного порабоще­ния, от ужасающей нас участи быть инструментом в руках богоборческой сатанинской силы.

Мы будем молиться о них словами вдохновенной церков­ной молитвы, созданной в наши страшные соблазнительные годы: «И отступившим от Тебе и Тебе не ищущим явлен буди во еже ни единому от них погибнути».

Епископ Нафанаил (Львов), 1949 г.

Беседы о Священном Писании и вере и церкви. т. 5, Нью-Йорк 1995.

Нам было отрадно видеть, как глубоко был поставлен о. Александром вопрос, из которого проистекают наши юрисдикционные разномыслия. И хотя с самого начала были видны из его утверждений выводы, с которыми мы никак не могли согласиться, но мы радовались тому, что своей статьёй о. Александр выводит этот наболевший вопрос из мелкой трясины обывательских рассуждений «о разных юрисдикциях», которые очень редко бывают сколько-нибудь душеполезны, на глубокие воды богословствования, где каждая проблема может и должна быть разрешена с душевной пользой.

Но автор не удержался до конца на этой высоте. Последняя — 3-я глава статьи пестрит запальчивыми выпадами и против о. М. Польского, и против Зарубежной Церкви вообще. Сюда отно­сятся, например, совсем недостойные строки о демагогии, в которой автор торопится заранее обвинить всех тех, кто не согласится с его взглядами.

Он может быть уверен, что наша Зарубежная Русская Церковь, в течении тридцати лет существующая в нищенских условиях русского изгнанничества, без какой бы то ни было помощи с чьей бы то ни было стороны, ныне включившая в себя сотни священников и многие сотни тысяч мирян, прошедших страшные тюрьмы и каторжные работы за веру на Родине (к ним мы причислим, да простит нам его скромность, и соловецкого узника, о. протопресвитера М. Польского, которому читает свои наставления о. Александр, бывшего соузником и сомыслителем того архиепископа Иллариона — Троицкого, которого о. Александр с заслуженным почитанием цитирует). Она, эта Церковь, опытно знает и ежедневно проводить в жизнь, то, что в качестве назиданий преподносит Ей в своей статье о. Александр, что «истина не перестаёт быть истиной, какой бы ни был её человеческий успех».

С другой стороны, может быть и лучше, что к концу своей статьи о. Александр взволновался и стал говорить запальчивости. Вопрос, который он обсуждает, слишком горящий, слишком всю душу волнующий вопрос, чтобы обсуждать его только на хо­лодных высотах, в бесстрастных тонах. Чтобы до конца остаться спокойным, обсуждая такой вопрос, надо или уже стяжать «бесстрастия тишайшую пучину», или иметь замороженную душу.

Вопрос идёт о том, какова должна быть судьба Русской Церкви заграницей. Должна ли она остаться чисто Русской Цер­ковью, или должна перейти в юрисдикцию иной поместной Церкви, Константинопольской, или имеющих создаться автономных, или автокефальных Церквей на местах: Американской, Французской, Швейцарской, Аргентинской и т.д.

С большой эрудицией о. Александр рисует картину нормального канонического устройства Христовой Церкви. Глубоко и пра­вильно напоминает он часто забываемую истину о том, что каждая Церковь на каждом данном месте обязательно должна быть органической частью и представительством не какой-нибудь части Церкви, а всей Церкви — Вселенской, не только земной, но и Не­бесной, торжествующей, потому что вся полнота Божиих благо­датных даров дана именно всей Церкви, во всем Её единстве. Очень правильно пишет о. Александр: «Природу и сущность Церкви можно выразить одним словом единство. Сам греческий термин «екклисия» — церковь, означает по определению св. Ки­рилла Иерусалимского «собрание всех вместе во единство» и далее, противополагая этому церковному единству раздробленность мира, говорит: «в падшем мире всё разделяет людей», приводя и слова Митрополита Антония по этому поводу: «на земле нет един­ства, но только разделение»».

Основываясь на этом верном принципе, о. Александр утверждает, что «в одном месте, т.е. на одной территории, может находиться только одна Церковь, иными словами только одна церковная организация, выражающаяся в единстве священно­началия — с таких церковных единиц рассеянных по всему миру начинается история Церкви».

Совершенно верно. Так оно и было в первые века христиан­ства, таков идеал, такова норма церковного устройства.

Совершенно верно в конце первой главы своей статьи о. Александр пишет: «Древняя Церковь в первую пору своего су­ществования состояла из множества общин вполне обособлен­ных и самостоятельных, не знавших между собой никаких «канонических» связей. А между тем, никогда потом не было у христиан так исключительно сильно чувство и сознание единой Церкви, как именно тогда, и единая Церковь не была только идеей тогда, а самым реальным фактом».

В свете всего изложенного зададим теперь вопрос: было ли бы полезно для церковного дела, если бы русская церковная иерар­хия тридцать лет тому назад, покидая Россию, совершила бы то, что представляется идеалом о. Александру Шмеману, т.е. если бы та её часть, которая оказалась бы на территории Константинопольского патриархата, безоговорочно подчинилась бы этому патри­арху, а та часть которая оказалась бы на сербской территории, подчи­нилась бы Сербскому патриарху и т.д., а те иерархи, которые ока­зались бы вне границ Поместных Церквей, создали бы или автокефальные Церкви, или подчинились бы Константинопольскому патриарху?

Верно, всё было разное тогда в этих абсолютно свободных и самостоятельных — «автокефальных» церковных ячейках, даже богослужение у всех у них совершалось по-разному, даже Пасха праздновалась в разные дни. А между тем, христианин Месопотамии, приходя в Испанию, чувствовал себя в новой хри­стианской общине абсолютно своим, родным. Отец Александр верно указывает, каким образом достигалось это чудесное внут­реннее единство древней Церкви при внешней безграничной пестро­те. «Способ осуществления этого единства во Христе — для создания Тела Христова — есть любовь. Павел требует от нас такой любви, говорит Златоуст, которая связывала бы нас меж­ду собою, делая неразлучными друг от друга, и такого совершенного единения, как бы мы были членами одного тела».

Для того чтобы объяснить, на чём основывалось в те вре­мена преизбыточествующей христианской жизни такое разнообра­зие, такая свобода во внешней жизни, вспомним ещё одни слова ап. Павла: «К свободе призваны вы, братие» (но сейчас же добавляет апостол: «Только бы свобода ваша не была бы по­водом угождению плоти» — Гал. 5:13).

Значит, эта свобода, эта пестрота бесконечного числа автоке­фальных городских Церквей древнего христианского мира была принципиально обоснована, и если бы тогдашним христианам стали бы известны многочисленные унифицирующие церковную жизнь последующие церковные акты, акты Вселенских и Помест­ных Соборов, патриархов и митрополитов, то древние христиане, вероятно, сочли бы себя вправе осудить эти акты как не церковные.

Почему же пошла Церковь на иногда очень болезненно пере­живавшуюся унификацию церковных форм? (Вспомним хотя бы спор о времени празднования Пасхи между Римской и Ефесской Церквами). Считала ли Церковь внешнее единство форм само по себе ценным явлением? Нет. Церкви ценно только внутреннее единство. Но, зная, что внутреннее поддерживается внешним, Церковь, при упадке, наступившем после вхождения в христианское общество множества недостаточно подготовленных язычников, озаботилась подкрепить внутреннее драгоценное единство внешней унификацией церковного быта и обрядов, чтобы и при уменьшившемся богатстве любви христианин Месопотамии чувст­вовал бы себя своим в церкви Испании. При этом это была не подмена внутреннего внешним, но подкрепление внешним внутреннего, потому что цель Церкви всегда внутренняя.

То же самое можно повторить и о последующих внешних формах церковного устройства. Они всегда исходят из наличного внутреннего состояния.

В период высокого христианского уровня и полноты церков­ной жизни в одном городе действительно не могло быть одно­временно двух епископов. Не могло быть в этом нужды, потому что абсолютно всё, в чём нуждались тогдашние, жившие исклю­чительно церковными интересами, христиане, они могли найти у епископа, бывшего истинным вождём такой именно полной цер­ковной жизни.

Этот принцип поместности и несмешиваемости Церкви отец Александр возводит в ранг основного принципа всей церковной жизни, называя его «корнем, из которого вырастают все многоразличные формы церковной организации».

Между тем, из церковной истории мы знаем, что уже очень рано Церковь, признавая поместный принцип нормой, стала по нужде дозволять очень широкие от него отступления. Таково, например, общеизвестное разрешение VI Вселенского Собора, позволившего своими 37 и 39 правилами предстоятелю и епископам Кипрской Церкви, переселившимся вследствие гонений в пределы Константинопольского Патриархата, сохранить свою автокефалию и все принадлежащие им права в месте своего временного посе­ления.

Вполне вошедшими в церковную практику нарушениями прин­ципа несмешиваемости были и остаются также так называемые подворья различных поместных Церквей в пределах иных Церквей. Примеры таких подворий мы знаем из очень давних времён. Первые русские подворья в пределах Константинопольского и Иерусалимского патриархатов восходят к самому началу Русской истории, а греческие подворья в России играли большую роль в XVII, XVIII и XIX веках. (Существо дела в отношении русских подворий в пределах К-ского патриархата в домон­гольский период не меняется оттого, что и вся Русская Церковь была тогда в Константинопольской юрисдикции. Эти подворья, в самом Константинополе, на Афоне, в Солуни и др. местах были подворьями Киевской митрополии).

Мы не оспариваем в существе дела поместного принципа. Мы понимаем его важность и признаем, что этот принцип был и останется нормой внешнего церковного устройства. Мы только не соглашаемся с его абсолютизацией. Это конечно, не «корень, из которого вырастают все многоразличные формы церковной организации». А главное, этот принцип, как и все внешнее в церковной жизни, служебен. Он должен служить внутренней абсолютной задаче Церкви — приведению ко Христу человеческих Душ.

Между тем, о. Александр, всячески превознося поместный принцип и абсолютизируя его, явно несправедлив, относясь не­благожелательно, несмотря на все оговорки, к национальному принципу в церковной жизни.

А мы знаем и из русской истории, и из истории других православных народов, и греческого, и сербского, и болгарского, какое глу­бокое положительное значение имел в их церковной истории национальный элемент. Ведь если Церковь помогала грекам, сербам и болгарам сохранить свою национальность, то и наоборот, их национальное чувство не позволило им потурчиться, а значит изменить и народности, и вере отцов — святому Православию. То же самое можно сказать и о нашей русской истории, и о нашей русской современности.

Многому множеству людей национальное чувство помогло сбе­речь душу. Может ли Церковь относиться с неблагожелатель­ностью к этому мощному своему помощнику в деле спасения душ?

Задача спасения душ является главной, можно сказать, един­ственной все определяющей задачей Церкви. И к этому величай­шему священнейшему делу Церковь привлекает все могущее быть к этому привлечённым, т.е. все не-греховные стороны челове­ческой природы. Национальное чувство — чувство не-греховное, и потому оно может служить и служит церковному делу.

Поскольку и покуда национальное чувство или сродный с ним государственный патриотизм будут способствовать христи­анизации душ, до тех пор и Церковь будет поддерживать их. Но как только они, эти чувства, будут направлены против Её всё превосходящих задач, Она будет бороться и с этими чувствами.

Здесь ключ к пониманию нашего отношения к современной подмене русского патриотизма советским. Здесь же ключ к пониманию церковного отношения ко всякому внешнему явлению, будь то национализм, будь то автокефалия, или поместный прин­цип.

Для дела спасения человеческих душ было полезно длитель­ное подчинение Русской Церкви Константинопольскому патриарху в домонгольский период нашей истории, когда этим обеспечивалась свобода и необуреваемость Церкви среди княжеских усо­биц. Достаточно прочитать в Четьих-Минеях «Повесть дивну и ужасну» (5 июня) о блаженном Константине, митрополите Киев­ском, чтобы оценить, как ревниво сама Русская Церковь берегла свою зависимость от Константинополя в длинный первый период своей истории, как несмотря на высокие нравственные и умственные качества и митрополита Иллариона, и Климента Смолятича, воз­водимых русскими кругами самовольно на Киевский митрополичий престол, русское церковное сознание отвергало все эти попытки.

И наоборот, когда явилась опасность душевного вреда от подчинения Константинополю, когда константинопольские патриар­хи дрогнули в своей верности Православию, Русская Церковь решительно и единодушно отвергла своё подчинение им и избрала самостоятельного митрополита, впоследствии прославленного Цер­ковью, — св. Иону.

Из всей этой, по необходимости, краткой исторической справ­ки мы делаем два заключения: 1. Церковь даже в самых ра­дикальных внешних своих реформах руководится всегда соображениями внутренней пользы, а не наоборот, ибо суббота для человека, а не человек для субботы. И 2. Внешняя «юрисдикци­онная» разделённость, столь полная в древнейший период жиз­ни Церкви, не обязательно нарушает внутреннее церковное един­ство.

В свете всего изложенного зададим теперь вопрос: было ли бы полезно для церковного дела, если бы русская церковная иерар­хия тридцать лет тому назад, покидая Россию, совершила бы то, что представляется идеалом о. Александру Шмеману, т.е. если бы та её часть, которая оказалась бы на территории Константинопольского патриархата, безоговорочно подчинилась бы этому патри­арху, а та часть которая оказалась бы на сербской территории, подчи­нилась бы Сербскому патриарху и т.д., а те иерархи, которые ока­зались бы вне границ Поместных Церквей, создали бы или автокефальные Церкви, или подчинились бы Константинопольскому патриарху?

Полезно ли бы было такое решение вопроса для вечного дела Церкви, для защиты истины, для спасения душ?

В 1924 г., когда богоборческая власть у нас на Родине сде­лала первую попытку пленить Церковь и создала обновленческий раскол, вынудив против патриарха Тихона подкупленных или пленённых ей иерархов, пошедших на союз с богоборцами, против верных Христу священнослужителей, Константинополь­ский патриарх стал на сторону обновленцев и обратился к патри­арху Тихону с требованием отказаться от власти и упразднить патриаршество.

В июле того же года Афинский митрополит пошёл ещё даль­ше, потребовав от находящегося в Греции русского духовен­ства, чтобы оно признало обновленческий «синод», угрожая в противном случае всех их запретить в священнослужении в пре­делах своей епархии.

Эти факты, особенно первый, общеизвестны, и они не слу­чайны.

И Константинопольский патриарх, и Афинский митрополит в 1924 году, становясь на сторону обновленцев в их борьбе с Христовой Церковью, руководились официальными, т.е. инспирированными и продиктованными богоборческой властью сообщения­ми из России. При чрезвычайной хитрости, эластичности и нагло­сти силы, борющейся с Церковью на нашей Родине, очень трудно улавливать подлинный смысл всех её мероприятий в отношении Церкви там. Личный опыт и живая, кровная, органическая связь с той Церковью, над которой производится этот опыт, — не­заменимы. Поэтому-то на нас, русских, лежит такая особенная, такая исключительная ответственность.

Да, конечно, если бы, выходя в наше изгнанничество, мы встретили бы на Константинопольском патриаршем престоле второго Григория Богослова или Иоанна Златоуста, все задачи раз­решились бы просто, и изгнанническая часть Русской Церкви с помощью таких святых святителей, без сомнения, нашла бы тот или иной путь, чтобы, сохранив своё существо, оказаться в тес­нейшем единении с благодатнейшими иерархами. Их насыщен­ность церковной соборностью дала бы им возможность преодо­леть и национальную разобщённость. Чрез всё восполняющее цер­ковное единство они не хуже самих русских понимали бы на­стоящий смысл всего совершающегося в России и никогда не ста­ли бы на сторону врагов Христовых.

Но это было не так. И о. Александр сам, цитатой из тво­рения о. архим. Киприана даёт нам ключ к пониманию, почему именно это было не так. Он пишет: «В Греческой Церкви значительно угас уже пафос первохристианского вселенского едине­ния в любви. Он стал уже очень часто заменяться национально-­греческим». Эта национальная ограниченность греков, совершен­но так же, как национальная ограниченность всех других наро­дов, не позволяет им так ясно понимать смысл совершающих­ся в России событий, как понимаем этот смысл мы — русские.

Эта ограниченность нанесла в рассматриваемых периодах страшный удар делу борьбы Церкви в России против Божиих врагов. На примере Католической Церкви в Чехии в настоящее время мы видим, какое значение имеет в этой борьбе наличие нравственной опоры вне области непосредственного владения злой силы. Восточные патриархи могли бы создать такую нравственную опору, нравственный авторитет для Русской Церкви в её борьбе с богоборцами в двадцатых годах — и не создали.

Вместо этого мы имеем чудовищный факт союза обновлен­цев с Вселенским патриархом. Если бы Зарубежная часть Рус­ской Церкви в начале своего изгнаннического пути находилась в подчинении этому патриарху, он должен был бы и её за­ставить осудить патриарха Тихона и стать на сторону обновленцев.

Душа холодеет при одной мысли о такой возможности.

Сберёгши свою независимость и смело выступив на защиту правды и во обличение лжи, Зарубежная Церковь совершила это бла­гое дело, по закону соборного единения со всем прочим Право­славным миром, не только для себя, но и для всего Православного мира, в том числе и для Константинопольского патриарха и для Афинского митрополита. В 1924 и в 1925 гг. единой тогда За­рубежной Церкви удалось убедить Константинопольского патриар­ха и всех восточных православных иерархов в правоте патри­арха Тихона и в лживости позиции живоцерковников.

Отец Александр, видимо, отчасти понимает закономерность действий Русской Зарубежной Церкви тогда. Он пишет: «В эмигрантской церковной жизни всё было сначала неизбежно временным, и этим объясняются главным образом наши церковные разделения».

Однако почему же он тотчас же добавляет: «Но не насту­пило ли время пересмотреть это временное и осознать, чего тре­бует от нас предание Церкви в посланных нам Богом усло­виях?»

А почему нам надо пересматривать наши позиции? Что изме­нилось принципиально с 1920 г., с того момента, когда мы ушли в наше изгнанничество? Стала ли церковная жизнь более нормальной? Вернулись ли благоденствие и тишина Церкви? Окончились ли обуревающие её гонения и тревоги? Или о. Александр считает, что церковные ненормальности перестают быть ненормальностями после того, как они продолжатся пять, десять, пятнадцать лет?

Наше положение, конечно, временно и продолжает быть ненор­мальным. Ненормальна вся церковная жизнь, и не только в Рос­сии, но и по всему миру. И эта ненормальность жизни требует от нас мобилизации всех сил, использования всего, что мы реально имеем в руках.

Таким реально-наличным были проверенные и известные личные и общественные отношения между архипастырями, пасты­рями и мирянами, выкованные в России в огненный период войны и революции. Миряне знали своих священников, священники знали своих епископов, почти все епископы были учениками и воспитанниками того первоиерарха, который вместе с ними вы­шел из родных пределов. Эти отношения были не только не греховны, но, наоборот, проникнуты святыми элементами дружбы, любви и доверия во Христе. Поэтому, так же как мы говорили в отношении национального чувства, Церковь могла, а, следовательно, и должна была воспользоваться этими добрыми человеческими чувствовали для своих вечных святых целей. И, конечно, по все­му духу церковной практики, трезвого церковного метода работы, не могла она среди общего шатания и разложения, разрушить эти добрые связи взаимных любви и доверия во имя принципов, увы, не оправданных, не подкреплённых в тот момент ни­какой действительностью.

Зарубежная Церковь, бережно храня всё своё доброе, и благо­датное, и естественно доброе достояние, должна была искать свои пу­ти в ненормальном церковном мире, ненормальном не только внутри захваченной богоборцами родины, но и вне её.

Значит ли это, что Зарубежная Церковь должна была стать и стала на неканонический путь?

Нет. Такой необходимости никогда и ни при каких усло­виях не бывает ни для какого церковного организма. Церковь всегда может жить и живёт канонически. Дух Святой, руководящий Церковью и вдохновляющий Её каноны, не оставляет и малейших частиц церковных без Своего благодатного руково­дительства, если только эти частицы сами греховно не уклоня­ются от Него.

Отец Александр очень верно указывает, что такое каноны для нас православных. «Канон есть указание, как в данных условиях воплотить и выразить вечную и неизменную сущность Церкви», т.е. это продиктованное Самим Духом Святым указание Церкви, как Она должна поступить в данном случае. В ка­честве именно велений Духа Святого они безгранично авторитет­ны. И, конечно, ища правильных путей, христианин прежде всего будет стараться изучить, как именно предписал Дух Святой поступить при сходном положении.

Зарубежная Церковь оказалась в ненормальных условиях жизни. Следовательно, и каноны, могущие служить для Неё указа­ниями, должны говорить о ненормальных обстоятельствах. Таких канонов немного, но они есть. Среди них важнейшими являются З7 и 39 правила VI Вселенского Собора относительно Кипрской Церкви, которые мы уже упоминали.

Но Господь не оставил нас и без прямого, непосредствен­но к нам относящегося, высокоавторитетного канонического ука­зания.

Когда мы уходили из России, вдогонку нам 7/20 ноября 1920 г., т.е. когда почти на всём пространстве нашей Родины только что прекратилась белая борьба и начинался совсем но­вый этап жизни и для самой России, и для нас, изгнанников, Российская Церковь в лице своего законнейшего предстоятеля дала нам канон, в котором мы нуж­дались. Это:

Постановление Святейшего Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета Православной Российской Цер­кви за №362.

По благословению Святейшего Патриарха Священный Си­нод и Высший Церковный Совет в соединённом присут­ствии имели суждение о необходимости преподать епархиаль­ным архиереям указания на случай разобщения епархии с Высшим Церковным Управлением…

2. В случае, если епархия вследствие изменения го­сударственных границ окажется вне общения с Высшим Церковным Управлением или само Высшее Церковное Упра­вление во главе со Святейшим Патриархом почему-либо прекратит свою деятельность, епархиальный архиерей немедленно входит в сношение с архиереями соседних епар­хий на предмет организации высшей инстанции церковной власти для епархий, находящихся в одинаковых условиях.

3. Попечение об организации Высшей Церковной Вла­сти для целой группы оказавшихся в положении указанном в § 2 епархий составляет непременный долг старейшего в означенной группе архиерея…

5. В случае, если положение вещей примет длитель­ный или даже постоянный характер, епархиальный архиерей: <…> учреждает по соборному суждению с прочими архиере­ями новые архиерейские кафедры с правами полусамостоя­тельных и самостоятельных…

9. В случае, когда некоторые лица и приходы пере­станут признавать власть своего епархиального архиерея, последний не слагает с себя иерархических полномочий, но организует из лиц оставшихся верными приходы, пре­доставляя, где нужно, совершать богослужения даже в част­ных домах и в других приспособленных к тому по­мещениям, прервав церковное общение с непослушными…

Здесь, в этом каноническом акте, наличествует голос Духа Святого в степени не меньшей, чем в древних канонах Вселенских и Поместных Соборов и в правилах свв. отцов. Законное священноначалие нашей Церкви во всём своём собор­ном единстве совершенно искренне и непринуждённо размышля­ет о дальнейшей судьбе своей Церкви, обуреваемой всеми мобилизованными против Неё силами ада. Может ли в таком слу­чае не быть вдохновения Духа Святого? Ведь Дух Святой веет во всей жизни Церкви, если Ему в этом не препятствует грех. Здесь греха нет, нет ни малодушия, ни самоволия, ни корыстности.

И по плодам их узнаете их. В постановлении 7/20 ноября 1920 г. мы узнаем дело Духа Святого по его бесстрастности, мно­гогранности и прозорливости.

Это постановление оказалось драгоценным и для нас загра­ницей, и, при совсем иных внешних условиях, для Русской подъяремной Церкви, в которой вся последующая борьба за каноничность церковной жизни против всех попыток богоборческой власти пленить Церковь велась под знаменем этого именно По­становления.

Конечно, ни патриарх Тихон, ни митрополит Крутицкий Ев­севий, по-видимому, редактировавший это Постановление, ни Синод, ни Церковный Совет, наверное, не подозревали, какое глубочайшее по своим последствиям дело они совершают, вынося это Постановление.

Это тоже характерный признак действования Святого Духа. Избираемые Им выполнители Его воли обычно не знают этого. Чтобы быть такими выполнителями велений Духа Святого, они дол­жны быть только до конца честными, по возможности бесстрастными, т.е. не вносящими ничего своего личного, страстного, служителями долга. Так, отцы I Вселенского Собора, создавая Сим­вол Веры и вообще вынося свои боговдохновенные догматические определения, не сознавали, что они создают знамя церковной борь­бы против еретической неправды на все последующие времена. И вообще не подозревали всего значения своего Собора. О. Алек­сандр, знающий церковную историю, знает, о чём мы тут гово­рим.

Ту же характерную черту мы замечаем и в этом священ­ном решении нашей Церкви.

Вот на этом современном нам боговдохновенном каноне мы и построили нашу церковную жизнь.

Ещё раз напомним о том, что приводимое Постановление было прислано нашим русским архипастырям, создавшим свое церковное управление в новых тогда заграничных условиях, в самом конце 1920 г., когда все они находились в Константи­нополе. 1

Нам могут возразить, что Русская Церковь даже в лице законнейшего объединённого своего возглавления — Патриарха, Си­нода и Совета, не имела права предписывать формы церковной жиз­ни на территории Константинопольского патриархата.

Мы согласимся с этим. Но возглавление Русской Церкви и не давало инструкции для Константинопольской территории, а дава­ло инструкцию русским людям, чадам своим, как они должны строить свою церковную жизнь, куда бы их ни закинула судьба. Здесь налицо столкновение двух принципов, но мы вправе задать вопрос: что же должна была делать она — Русская Церковь, не имеющая власти на Константинопольской территории, но имеющая власть и высочайшее нравственное обязательство заботиться о ду­шах многотысячного русского рассеяния, начинающего в этот момент новый этап своей жизни? По этому высочайшему и все превосходящему долгу попечения о душах Русская Верховная церковная власть не могла промолчать в такой момент. И тем более не могла она, заботясь прежде всего не о соблюдении поместного или иного формального принципа, а о спасении душ своих чад, поручить попечение о них Константинопольскому патриарху. Из изложенного выше ясно почему.

Вот она и давала в своём прощальном распоряжении ука­зание, как должны эмигранты в новых условиях оформлять свою церковную жизнь, которая оформилась уже не на Константинопольской территории, а на пространстве всего мира, и центр свой создала под братским любвеобильным покровом Сербской Цер­кви, которую нельзя в этом случае не помянуть благодарным словом.

На примере отношений нашей Зарубежной Церкви с Цер­ковью Сербской мы можем убедиться в справедливости многих высказанных нами выше догадок о том, как могли бы сло­житься отношения зарубежной части Русской Церкви с Константинопольским патриархом, если бы он, преодолевая националь­ную отделённость, проявил братское отношение к епископам-изгнанникам и верность в суждении о борьбе Христовых и антихристовых сил в России. Всё это Зарубежная Церковь встретила со стороны возглавления Сербской Церкви, и отношения между двумя Церквами, действовавшими на одной территории, сло­жились как нельзя лучше. Эти отношения ни разу серьёзно не омрачились за все 23 года пребывания центра Зарубежной Русской Церкви на сербской церковной территории, показывая, что и в наше время возможны, такие же как и в древности, светлые, любящие церковные отношения. А в период наибольшей теплоты и близости между двумя Церквами, в период управления Сербской Церковью патриарха Варнавы, мы видели, как он, нимало не нарушая самостоятельности Русской Зарубежной Церкви, умел воздействовать любящим сердцем и мудрым указанием на са­мое направление её путей.

О если бы что-либо подобное мы встретили бы со стороны Вселенского патриарха! Многих болей и язв мы могли бы избе­жать тогда.

Несколько забегая вперёд, мы скажем тут, что вообще мысль о. Александра о том, что все наши церковные беды порож­дены нарушением поместного принципа, кажущаяся на первый взгляд справедливой, на самом деле не оправдывается фактами.

В Сербии мы видели нарушение поместного принципа вследствие сосуществования там, рядом с Сербской Церковью, Церкви Русской Зарубежной, и никогда ни в малейшей степени это сосуществование двух церковных организмов не имело никаких вредных влияний на церковную жизнь. Наоборот, Сербская и Рус­ская Зарубежная Церкви очень помогали друг другу всесторонне: и духовно, и внешне, и культурно поддерживая друг друга. Серб­ская Церковь любвеобильно и широко открыла свои братские объятия Русскому церковному центру, а Русская Зарубежная Церковь, в лице своего Возглавителя, спасла Сербскую Церковь от внут­ренних недугов, как в 1936 г. свидетельствовал сам Её патриарх Варнава: «Когда в начале послевоенных годов вол­на модернизма захлестнула почти все Церкви Востока, она разбилась о скалу Митрополита Антония», — сказал Святейший Варнава.

Здесь во Франции, быть может, наибольшим нарушением поместного принципа является сосуществование на одной террито­рии не только нескольких поместных организмов, но и двух экзархатов одного и того же Константинопольского патриарха. И тем не менее ни это наличие двух экзархатов, ни присутствие на той же территории Румынской и Сирийской православных Церквей никогда никем не ощущается как болезненные явления.

Болезненно у нас тут нарушение как раз не поместного, а национального принципа в церковной жизни: сосуществование на одной территории нескольких форм одной и той же национальной Русской церковной жизни — порабощённой антихристу Московской, независимой Зарубежной и ушедшей от спора Кон­стантинопольской.

Но вернёмся назад, к началу двадцатых годов, к началу образования Зарубежной Русской Церкви.

Мы отметили высокое значение Постановления от 7/20 ноября 1920 г. Укажем ещё, что делая это Постановление, Высшее Рус­ское Церковное Управление совершало очень значительный нравственный подвиг: в час полного торжества советской власти Патриарх, Синод и Церковный Совет, все вместе, единодушно вынесли Постановление, которое ни в малейшей степени не шло навстречу пожеланиям торжествующей победу богоборческой вла­сти, но, наоборот, всюду — и в России и заграницей, обосновывало формы церковной борьбы с этой сатанинской властью.

Повинуясь указанному Постановлению, согласно точному его тексту, группа русских архипастырей, по зову старейшего в своей среде иерарха, обратилась с призывом ко всем русским архиереям, оказавшимся в одинаковом положении на этой сто­роне уже тогда опустившегося железного занавеса, составить Выс­шую инстанцию Церковной Власти. Эта инстанция и была создана, и ей добровольно, по соображениям церковной пользы, подчинились все заграничные русские архиереи — и в Европе, и в Америке, и на Дальнем Востоке.

Мы уже говорили о том, как ценно эта единая тогда Зару­бежная Церковь послужила всему Православному миру, спасая его Первостоятелей от пагубного заблуждения. В единстве нашей Зарубежной Русской Церкви был залог её силы и влияния.

Почему же, каким образом мы не сохранили этого драгоценного единства?

Со всех сторон нам часто бросают упрёки в наших цер­ковных разделениях. Мы очень ясно и очень больно сознаем вредность нашей раздробленности. Но ведь надо припомнить, как совершилось это разделение. Отец Александр заранее отмахи­вается от этого неприятного для него вопроса словами: «Совсем не так важно знать, кто был прав или виновен в том или ином эмигрантском споре». Но от этого вопроса нельзя от­махнуться.

Нам важно знать, кто был виноват в этом страшном преступлении, в том, что наша Зарубежная Церковь оказалась расколотой.

После ряда верных слов о Церкви, здесь о. Александр даёт неверное о Ней представление, говоря: «Мы не претендуем, подоб­но о. Михаилу Польскому, на непогрешимость», и считает совер­шенно нормальными для церковной жизни тот «извилистый путь» и те «юрисдикционные вариации», которыми так богата история его церковной группы.

Мы же, сознавая нашу церковную организацию частью Вселен­ской Православной Христовой Церкви, в которой нет ни пятна, ни порока, настаиваем на Её непогрешимости. Напрасно о. Александр пытается издеваться над этой непогрешимостью. Непогрешимость, т.е. абсолютную и в малом, и в большом верность истине, можно считать краеугольным камнем всей жизни Церкви с гораздо большим основанием, нежели принцип «поместности», на котором в качестве краеугольного камня Церкви настаивает о. Александр. Неверно представлять себе, как это, по-видимому, делает о. Александр, что непогрешимость — верность истине — обязательна только для всей Церкви во всей Её полноте, а отдельные её части могут погрешать как хотят.

Нет. Ни вся Церковь, ни поместная Её часть, ни епархия, ни приход не могут безнаказанно изменять истине и «погре­шать», т.е. становиться на «извилистые пути» и применять бессчётные «юрисдикционные варианты», т.е. попросту сегодня гово­рить одно, а завтра утверждать другое. Это делает анти-церковь, полярная противоположность Церкви, коммунистическая партия, а Церковь этого делать не может.

Вся Церковь, от мала до велика, должна быть непогрешимой. Это Её основное, Христом Ей завещанное фундаментальное ка­чество. Нельзя погрешения вводить в принцип и считать их нормальным явлением церковной жизни. Если по человеческой немощи та или другая часть Церкви впадёт в прегрешение, Она, как и отдельный христианин, должна назвать чёрное чёрным, принести в нём покаяние и вернуться на правый путь, иначе она перестаёт быть православной. В этом обязывающая ответствен­ность нашего наименования.

Итак, откуда и почему возникло пагубное разделение в За­рубежной Церкви? Что явилось его принципиальной причиной?

Эта причина не какая-либо случайная и мимолётная. Это всё тот же вопрос, который и сейчас стоит пред всеми русскими людьми, в котором, как в фокусе, сосредоточена вся наша жизнь. В 1927 г. он тот же, что и в 1945 г., что и теперь: каково должно быть наше отношение к богоборческой советской власти, пленившей нашу родину, возможны ли соглашения и компромиссы с ней в церковной жизни?

Этот вопрос в 1927 г. был менее ясен, чем в 1945 г. Но проявляя принадлежащее ей как части Вселенской Христовой Церкви благодатное свойство непогрешимости, наша Зарубежная Русская Церковь безошибочно поняла этот, ещё прикрытый тогда, соблазн и осудила первые же попытки соглашательства с без­божной властью митрополита Сергия. А митрополит Евлогий и последовавшие за ним, откалываясь от единства с церковным телом, к которому дотоле принадлежали, и вследствие этого те­ряя благодатное умение распознавать дух лжи от духа истины, согласились на компромисс с богоборчеством, и митрополит Евлогий дал за себя и за своё духовенство подписку в лояльности советской власти.

Этого нельзя не помнить. С этого, а не с чего-нибудь иного начался принёсший столько безграничного вреда, погубивший столь­ко человеческих душ, раскол в нашей Зарубежной Церкви.

Это был грех, и грех тяжкий. От этого нельзя отделывать­ся, именуя это «юрисдикционным вариантом», и требовать забве­ния этого потому, что «не важно знать, кто был прав или виноват в этом «эмигрантском споре»».

Да, отец Александр прав, что «падения и ошибки всегда возможны в исторической жизни Церкви». Да, ошибки возможны, но с ними нельзя примириться, считать их нормой, в них упорствовать. В них надо каяться.

Но когда через три года после церковного раскола, порождённого соглашением митрополита Евлогия с богоборцами, обнаружилась совершенно ясно неверность его пути, нравственная невозможность для христианского архипастыря хранить лояльность к советской власти, митрополит Евлогий и иже с ним никак не выразили покаяния в совершенном прегрешении, а ушли под власть Константинопольского патриарха.

Неправильность этого шага должна была бы ясно сказаться в 1945 г., если бы к тому времени митрополит Евлогий не услож­нил и не запутал всего вопроса новым зигзагом — своим переходом опять к Московскому патриарху.

В 1945 г. Константинопольский патриарх, снова повторяя ошибку 1924 г., решительно признал законность патриарха Алек­сия и принял участие в его выборах, послав для этого своего представителя в Москву.

Долгом нас, зарубежных русских, нашей первейшей обя­занностью перед всей Православной Церковью и перед самим Константинопольским патриархом было и тут, как за двадцать лет до того, обличать новый обман советской власти, её новое издевательство над Церковью.

Это наш долг не только перед современной Церковью, но и перед всей историей, перед вечной Церковной жизнью, потому что для Церкви не существует срока давности, и грех, совершенный в недрах Церкви, беспокоит и ранит совесть, прино­сит душевредные плоды и через тысячелетия.

Человеческую душу можно и сейчас соблазнить указанием на слабость и компромиссность проявленные церковными предста­вителями столетия тому назад. И это сейчас очень старательно делают враги Церкви.

Стойкость и мужество подлинных представителей Церкви обезвреживает последствия таких слабостей. Так, по крайней мере для последующих поколений, стойкость преп. Феодора Студита обезвредила слабость св. патриарха Никифора, стойкость св. Максима Грека обезвредила слабость митр. Даниила, стойкость св. митр. Филиппа Московского обезвредила слабость иерархов времён Иоанна Грозного, стойкость Арсения Мациевича и св. Павла Конюскевича обезвредила слабость нашего Синода во дни Екате­рины II. Истинная Церковь во всех этих случаях была со стойкими, а не со слабыми её представителями.

Поэтому не только для современности, но и для всех после­дующих веков нужно стойкое и мужественное, бескомпромиссное обличение и дела патриарха Алексия, и потворства ему восточных патриархов.

Те стыдные и неправильные строки о Русской и вообще о всей Православной Церкви, ставшей яко бы орудием атеистической власти, которые так многочисленны сейчас в инославной прессе, были бы гораздо менее возможны, если бы голос нашей Зару­бежной Церкви звучал громче, т.е. если бы она, как в 1924 г., была бы неразделённой, и эти обвинения казались бы со­всем неопровержимыми, если бы наш голос не звучал совсем. Конечно, клевета и передержки были бы возможны при всех усло­виях, как бы громко ни объясняла своих позиций Зарубежная Церковь, но нас интересуют не клеветники, а искренне заблуж­дающиеся, искренне соблазняющиеся тем, что «Церковь заключила союз с богоборцами».

Отец Александр утверждает, что «голос правды всегда звучал в греческой юрисдикции». Да, из их среды тоже разда­вались голоса, обличающие московскую преступную неправду. Мы всегда будем с благодарностью помнить, например, мужествен­ный голос проф. Карташева, который так громко раздался тогда в страшный 1945 год.

Но мы не можем не помнить, что клирики и миряне Константинопольского экзархата принимают участие в обличении деяний патриарха Алексия вопреки своему подчинению Константинопольско­му патриарху. Их положение в этом вопросе неестественно: они обличают патриарха Алексия, а их возглавитель от лица всего возглавляемого им патриархата, т.е. и от лица Западно-Европейского экзархата, посылает на Московские церковные торже­ства своих представителей и поддерживает братские отношения с патриархом — союзником и орудием богоборцев. Этим и перед лицом современности, и в ещё большей степени перед лицом церковной истории, в значительной степени теряется цен­ность обличения.

Мы, кажется, достаточно ясно разъяснили, почему мы считаем таким важным церковным долгом наше дело обличения Московского патриарха. Здесь не «гипертрофия национализма», в ко­торой нас упрекает о. Александр. Здесь сознание нашего долга перед Вселенской Церковью, чадами которой мы являемся через Её законную часть — Русскую Православную Церковь.

Не по собственной воле возложили мы на себя эту ответствен­ность, продиктованную фактической, большей, чем у всех наро­дов, связанностью с нашим родным народом, лучшим, чем у других, пониманием его и всех опытов над ним. Это воз­ложено на нас Божией волею в самом рождении нашем, и мы не можем по собственной воле сбрасывать этой ответственности с себя, тем более в такое сугубо ответственное время.

Совершенно произвольно о. Александр решает, что «Кон­стантинопольскому патриарху надлежит обеспечивать нашу вклю­ченность во вселенский церковный организм». При этом он, по-видимому, забывает, что вхождение в состав Русской Церкви обеспечивает нам включение во Вселенский церковный организм в степени не меньшей, чем вхождение в Константинопольскую Церковь. А все без исключения каноны церковные утверждают, что ни одна часть церковного организма не имеет права само­вольно менять своего места в этом общем церковном орга­низме.

И для нас, русских, пребывание под властью Константинопольского патриарха уже хотя бы потому менее естественно, что на К-го патриарха в гораздо меньшей степени, чем на нас, возло­жена Богом обязанность верно понимать все уловки, которые диавол применяет по отношению к Русской Церкви. Констан­тинопольский патриарх не русский, у него нет нашей органичес­кой связанности с нашим народом, для него, как для каждого иностранца, многое в нашей жизни остаётся непонятным, и на нас лежит обязанность разъяснить ему и другим иноплеменни­кам действительный смысл событий на нашей родине. А для то­го чтобы мы могли делать это беспрепятственно, мы должны быть свободными от непосредственного подчинения ему, не связывать себя его решениями и не связывать его нашими утверждениями, правду которых он может понять лишь в более или менее длительном процессе.

Тем более не можем мы в теперешние страшные минуты искать у чужого (не потому, что он нам чужд, а потому что он — не наш) патриарха «тихой пристани».

О. Александр считает «лишним и бесполезным отвечать на это обвинение» и заявляет: «Мы ушли к первому по старшин­ству православному иерарху не потому, что искали тихой пристани».

Но ведь это не мы выдумали это обвинение. Это сам возглавитель ушедших, митрополит Владимир, в ответственном архи­пастырском послании, напечатанном в том же самом «Церковном Вестнике», где печатает свои статьи о. А. Шмеман, в № 6 от 1947г. пишет: «Мы не ищем борьбы, утверждаясь на незыблемом основании, мы можем от неё уклониться».

Мы же от этой борьбы уклониться не можем и не хотим, но считаем её нашим первейшим церковным долгом. Самое существование наше есть несмолкаемое напоминание о неверности, незаконности, ненормальности современного официального возглавления Церкви в России.

Не без презрения бросает нам священник Александр Шмеман обвинение в том, что мы «усваиваем себе миссию пред­ставительства Катакомбной Церкви», а другой его единомышленник — епископ Иоанн Шаховской — обвиняет нас в том, что мы «рядимся в тогу мученичества».

То и другое обвинение являются или «полемическим приёмом», или обнаруживают непонимание структуры церковной со­борности. Если мы находимся в одном церковном организме с мучениками Катакомбной Церкви, благоговеем перед их подви­гом, ловим каждое свидетельство о них и от них, то по за­кону церковной соборности мы являемся единым целым с ними, и нам не надо рядиться в тогу мученичества или присваивать се­бе миссию представительства Катакомбной Церкви, чтобы славить­ся её славой и быть выразителями её мыслей и её чувств.

По этому самому закону мы поём Матери Божией, что мы «То­бою хвалимся», хотя никак не претендуем на какую бы то ни было соизмеримость нашей греховной жизни с Её безгрешным житием. Когда мы, православные, говорим от лица Православ­ной Церкви перед лицом инославных, мы говорим от лица и апостолов, и святителей Вселенских Соборов, и всех великих вселенских учителей, и мучеников, и преподобных отцов.

Поэтому может архипастырь, по мере сил своих всё при­носящий в жертву неразрывности своего единства с современ­ными мучениками российскими, говорить от их имени, высказы­вая то, что они в таком случае хотели бы сказать.

Поэтому если о. Александру кажется, что «есть что-то не­стерпимое, когда епископ в Америке посылает католическому кардиналу (по поводу процесса кардинала Миндсенти) телеграммы от имени залитой кровью мучеников Русской Церкви», то для нас кажутся нестерпимыми эти плевки молодого священника Константинопольского экзархата в лицо Русской Зарубежной Цер­кви.

Вместе с соловецким исповедником и нашим сопасты­рем отцом Михаилом Польским мы исповедуем, что «За­граничная часть Русской Церкви во главе с Архиерейским Си­нодом и Собором не только себя исповедует, но действительно находится в составе Русской Церкви. Она от неё никогда не отрывалась, живя Её интересами, нуждами, борьбой, правдой, за­щитой канонов и мучеников, продолжая заграницей тот ста­рый тихоновский канонический путь первых десяти лет, кото­рый там ушёл в катакомбы со дня падения митрополита Сергия».

И в том, что все лучшие представители Церкви оттуда, при­шедшие к нам за последние годы, так абсолютно едино с нами понимают все эти проблемы, видим мы яркое, глубоко радостное свидетельство и правды нашего пути, и непобедимости церковной соборности, которую не могут нимало нарушить даже поставлен­ные сатаной железные занавесы.

Епископ Нафанаил, 1949 г.

Материалы настоящей дискуссии

1948. Иерей Александр Шмеман, Церковь и церковное устройство: по поводу книги прот. Польского, «Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и заграницей»

1949. Протоиерей Михаил Помазанский, «Наше церковное правосознание»

1949. Протоиерей Георгий Граббе, «Каноническое основание Русской Зарубежной Церкви»

1950. Иерей Александр Шмеман, «Спор о Церкви»

1950. Епископ Нафанаил, «Поместный принцип и единство Церкви»

1952. Протоиерй Михаил Польский. «Очерк положения русского экзархата вселенской юрисдикции»

1952. Иерей Александр Шмеманн, «Эпилог»

Источник: Книгопечатня Преп. Иова Почаевского, Джорданвилль, Н.Й.

Сноски

В реальности указ был получен зарубежными архиереями только в 1922 г. См.: Артемов Николай, прот. Постановление № 362 от 7/20 ноября 1920 г. и закрытие зарубежного ВВЦУ в мае 1922 г. Историческое и каноническое значение // История Русской Православной Церкви в ХХ веке (1917-1933): Материалы конференции, г. Сэнтендре (Венгрия) 13-16 ноября н. ст. 2001 г. Мюнхен, 2002. Цит. по эл. версии: https://rocor.de/assets/alt/html/documents/Sentendre/artemoff2.htm#_ftn90 — Ред. ↩

Внешний материальный мир сотворен и создан, вместилище приготовлено. Земля — материальный мир уже не безвиден, не бесформен, но он все еще пуст, так как все еще не имеет нравственной ценности, ибо нравственно не вменяем, безответственен.

И вот, для того, чтобы заполнить пустоту, чтоб дать нравственный смысл всему творению, чтобы призвать к бытию существа, способные как и ангелы к той же совершенной радости бытия, какой наслаждается Бог, раздается творческий Божий глагол: «Сотворим человека». Чтобы эта новая тварь была бы истинно доброй, она должна быть подобной своему Творцу, и потому Господь говорит: «Сотворим по образу Нашему».

Здесь, в этот важнейший торжественнейший момент творения, в момент призвания к бытию богоподобного, придающего нравственный смысл всему материальному миру существа, снова видим мы священную печать троичности на библейских строках. «По образу Нашему», не Моему, говорит Господь.

Сам Триединый, совершенной Божественной любовью Трех Лиц соединенный во единое Божественное Существо, Он и создание Свое творит, как некогда и ангелов, по этому же образу, не в едином лице, но в двух лицах, с тем, чтобы потом от них явилось бы множество лиц, но все были бы единым существом.

«И сотворил Бог человека, по образу Своему, по образу Божию сотворил его, мужчину и женщину сотворил их».

«И благословил их Бог и сказал им: «плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю и обладайте ею»».

Во всех этих стихах 1-й главы Библии, говорящих о первоначальном сотворении человека, применяется по-еврейски слово «бара» — творить из ничего. Следовательно, перефразируя, мы можем сказать о первом библейском сообщении о сотворении человека так: Бог, единый по существу, но троичный в Лицах, из ничего сотворил по Своему образу и подобию человека, одновременно мужчину и женщину — два лица в едином существе, и дал им благословение умножать число лиц и владеть видимым миром.

Но в Библии не один раз, а дважды говорится о создании человека: первый раз в 1-й главе, второй раз — во 2-й, в стихе 7-м. «И создал Господь человека из праха земного». Оба рассказа до противоположности различны: в первом говорится, что Бог «бара», т. е. сотворил из ничего человека по образу и подобию Своему, во втором, что Он «асса», т. е. создал его из праха земного, также, как всех животных, о которых говорится «образовал» (по-еврейски тот же глагол «асса») Господь Бог из земли всех птиц небесных» (Быт. 11, 19). И также, как о животных говорится во 2-й главе Бытия о человеке: «и стал человек душею живою». Далее: в первом повествовании творит Господь одновременно мужчину и женщину — два лица, потенциально множество лиц подобно множественному ангельскому собору, во едином существе; во втором же повествовании говорится о создании только мужчины — Адама, и лишь через некоторое время создается (асса) из ребра его жена — Ева.

Эта двойственность, и при том столь разнящаяся в рассказе о сотворении человека, конечно, была использована врагами христианства в качестве доказательства несостоятельности Библии, различного будто бы коренным образом происхождения Библейских повествований. Между тем, если мы будем помнить азбучную истину о человеке, как о двуедином духо-телесном существе, то для нас станет совершенно очевидно церковное понимание двойственности повествования Библии о сотворении человека, как изложение разных естеств человеческой природы: духовной и душетелесной: в 1-й главе говорится о сотворении духа человеческого, во 2-й главе о создании его тела и животной души. Дух человека создан из ничего Божиим глаголом по образу и подобию Божию, одновременно мужская и женская личности, имеющие каждая свои персональные личные свойства, но единую природу, единое существо, как Лица Божественной Троицы имеют персональные несмешиваемые свойства, но составляют единое Существо. Тело же человека одушевленное животной душой было создано (асса) из ранее сотворенного материала, из праха земного, т. е. из пыли, из элементов, из атомов и молекул земных, как из этого же материала создал Господь и животных (Быт. 1 гл. 20 и 24 стт. и 2 гл., 19 ст.), которым тоже дал Господь душу живую, сотворенную из ничего (Быт. 1, 21), но не по образу Его, без нравственного содержания и вменения.

Св. Григорий Нисский в своем творении «Об устройстве человека», указывая на двойственность сотворения-создания человека, говорит: «Бог сотворил (т. е. «бара») внутреннего человека и вылепил (асса) внешнего, вылеплена плоть, сотворена же душа».

Вот почему по телесной своей природе человек является совершенно-абсолютно частью внешнего животно-материального мира. В теле его, как и в теле животных, нет ни мельчайшей частицы, ни одного атома вещества, какого бы не было в окружающем мире. Все, что есть в нас, есть в окружающем нас мире до самых отдаленнейших туманностей и звезд, свидетельствуя об Едином Творце, создавшем все эти столь отличные друг от друга проявления внешнего мира и о нашем телесном сродстве со всем Богом созданным миром. Еще более близки мы с животным миром, одушевленным, как и мы, Богом сотворенными душами живыми. Поэтому совершенно спокойно может христианин согласиться с наблюдением о том, что по телесной природе человек и шимпанзе ближе друг к другу, нежели даже шимпанзе и мартышка. Если говорить о телесной, даже душе-телесной природе человека, то нас нисколько не смутит возможность поместить человека в современной зоологической классификации на определенное место в отряде приматов, в классе млекопитающих.

Но не может христианин считать, что этим только и ограничивается наше место в ряду творений. На это, увы, распространенное теперь, представление, в древности еще ответил псалмопевец: «человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им» (Пс. 48, 13). Нет, мы по духу богоподобные твари, малым чем меньше ангелов (Пс. 8,5 и 7 и Евр. 2,7) и между нами, с одной стороны, и шимпанзе и всем прочим животным миром, с другой стороны, — пропасть глубочайшая, абсолютная: осуществляя свое богоподобие, мы, подобно тому, как Господь знает Свое создание, можем познавать и зверей земных и отдаленнейшие миры вселенной, но никто, кроме нас, во всем необъятном материальном мире не может познать ни нас, ни себя, ни внешнего, ни внутреннего мира.

Св. Антоний Великий так говорит о взаимоотношениях человеческого и животного миров: «Человек по уму соприкасается с неизреченною Божественною силою, а по телу имеет сродство с животными». (Наставления, кн. 2, гл. 42).

И еще: «Все растущее можно назвать живым, потому что растет и живет, но нельзя сказать, чтобы все такое имело душу. Растения имеют жизнь физическую, но души не имеют. Человек называется духовным (разумным) животным, потому что имеет дух (ум) и способен приобретать познания. Прочие же животные имеют дыхание и душу… Живых существ четыре различных вида: одни из них бессмертны и одушевлены, каковы ангелы; другие имеют дух, душу и жизнь, каковы люди; иные имеют жизнь и душу, каковы животные; а иные имеют только жизнь, каковы растения». (Тамже, гл. 166).

Учитель Церкви V века Немезий Емесский в творении о «природе человека» пишет: «По телу и составу из элементов человек приобщается к неодушевленным существам. По тем же признакам, а также и по способности роста и размножения, он приобщается к растениям. С бессловесными животными у него обще все это, и кроме того, он с ними близок по стремлению к движениям, по чувствам, по желаниям. А по разумному началу он соприкасается с бесплотными духовными существами — ангелами».

+ + +

И сказал Бог (людям): «владычествуйте над рыбами морскими и над зверями, и над птицами небесными, и над всяким скотом, и над всею землей, и над всяким животным».

«И сказал Бог: вот Я дал вам всякую траву сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; вам си e будет в пищу» (Быт. 1,28-29).

Наполнив землю, введя в нее того, кто является носителем нравственной ценности, богоподобного духа, Бог этому носителю духа подчиняет всю ранее Им созданную и оформленную материю, осуществляя и развивая его богоподобие. Сам Владыка вселенной, Господь делает человека владыкой материального и животного мира, в то же время делая этот материальный и животный мир, не имеющий сам по себе нравственной ценности, участником богоподобной нравственно ценной жизни человеческой, мир неодушевленный как пространственное место жительства человека, мир растительный, как пищу для тела человека, мир животный, как владение человека, как служебный ему, который как сроднейший, он постигает, узнает, понимает, наименовывает (Быт. 2,20).

«И стало так» (Быт. 1,30).

В этом мире не было ни тени зла, все было премудро, все было совершенно благо, согласно с Божией волей, с Божиим планом.

Творение мира закончилось. Через человеческий богоподобный дух связал Господь с Собою весь Им созданный материальный и животный мир, сделав его участником богоподобной светлой радостной, правой разумной благой жизни. «И увидел Бог все, что Он создал, и вот хорошо весьма — по славянски добро зело — и был вечер и было утро: день шестый».

«И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал и почил в день седьмый от всех дел Своих» (Быт. 2, 2).

Этот седьмой день, в который Бог почил от Своих дел, т. е. в который прекратился творческий процесс творения и созидания новых тварей, по учению Церкви продолжается и до сих пор и продолжится до конца веков, как мы уже указывали.

Источник: Архиепископ Нафанаил. Беседы о Священном Писании и о Вере и Церкви. Издание РПЦЗ 1991 г. Том 1. Стр. 17-22.

Источник