Громадность катастрофы тем более потрясает воображение, что, вопреки нередким суждениям, ни на чем, кроме тягостного неведения и злого предубеждения, не основанным, катастрофа эта никакими объективно-вразумительными причинами обусловлена не была. Она возникла в обстановке такого блистательного расцвета живых сил и среди такого обилия широко раскрывающихся конкретных возможностей дальнейшего, еще более блистательного, расцвета этих сил, что всякий, самый проницательный человеческий разум, руководимый самой, казалось бы, трезвой человеческой волей, должен был бы в своем практически-политическом делании исходить из предположения о всецелой вероятности дальнейших успехов России, дальнейшего разрастания ее могущества, дальнейшего экономического и культурного преуспеяния ее.

Ведь буквально по всем статьям под резким углом вздымалась вверх кривая развития России: хозяйственное благосостояние, гражданственность, политическая мощь, военная сила, просвещение, наука, технический прогресс, искусство всех видов -везде Россия ставила рекорды, несравненную степень которых только сейчас можем оценить мы, озирая умственным оком весь прошедший путь русской истории. На безбрежных русских просторах расцветал новый культурный мир легко и свободно осваивавший все достижения Запада и вместе с тем лишенный того слепого преклонения пред материальными благами, того узкого практицизма, той прижимистости и приземистости, той тесноты духовных горизонтов, того культурно-морального крохоборства, которые, составляя в известном смысле силу западного человечества, вместе с тем так безысходно обедняют его жизнь. Уверенной, но легкой и свободной поступью выходила Россия на мировую арену, как некий исполин, который может себе позволить во всем быть широким и великодушным, вплоть до политики, привычно, даже поскольку она выходит за пределы торговых интересов, исполненной, в представлении -Запада, национальной корысти и принципиального макиавеллизма. И другую роскошь могла позволить себе Россия: не рекламировать себя! Не кричала о себе, а замалчивала себя Россия. Не только не домогалась признания Россия, а скорее стеснялась слишком громких его проявлений…

И вдруг -катастрофа, внезапная и оглушительная, начисто и до конца упразднившая все многочисленные «коэффициенты», которыми так выразительно можно было измерять «прогресс» на всех поприщах общественной, государственной, культурной жизни России. Дикое поле! Погорелое место!

Не стало Великой России. Как марево расплылся ее величественный облик, утратив самое имя свое и обернувшись нечестивым государственным образованием мирового же масштаба, но лишенным всякого органического родства с бывшей Россией и прямой задачей себе ставящим сознательное и последовательное разрушение богоустановленного порядка на пространстве земной планеты. Память о подлинной России осталась только в ее исконной великолепной культуре, которая продолжает быть великой и, в конечном счете, положительной силой, все глубже проникающей в сознание мира. И все с большей настойчивостью стучится в сознание мира мысль о необыкновенной загадочности, о некой «провиденциальности» судьбы России. Не чудом ли божественной благодати является ее былой рост, о котором два века тому назад обруселый немец Миних, столь много сделавший для величия России, мог сказать: «Русское государство имеет то преимущество перед другими, что оно управляется самим Богом: иначе невозможно объяснить, как оно существует?» Не чудом ли Божией кары является и ее срыв? Пред зрячим духовным взором Историческая Россия, как некое замкнутое единство, встает ныне во всем своем величии, во всей своей духовной особливости, во всей своей культурной целостности. И все чаще задумывается человек, не утративший мысль о душевном спасении: не содержит ли в себе некую спасительную тайну этот прекрасный, ни на что не похожий самобытный мир, открытый теперь наблюдению и размышлению на всем своем жизненном пути, от начала и… до конца.

Да! До конца! Нельзя не произнести этого жестокого слова! Ибо не знаем мы, что готовит нам будущее, в настоящем же мы видим полное нарушение преемственности с прошлым, уход из действительности того, что мы привыкли называть Россией. С отречением Царя, с опустением Престола, с низвержением Династии, с мученической гибелью Царской Семьи не стало России — и прахом пошли все «коэффициенты» прогресса, а потом, если и возникли в некоторых направлениях новые, то уже в существенно ином плане и не на пользу ни России, ни человечеству, а в прямую им угрозу. То, что высится ныне на месте России — не Россия. Россия на русской земле таится в подполье, Россия живет в Зарубежье, Россия светится в прошлом, Россия грезится в будущем, Россия в каком-то распыленном виде, быть может, зреет и там, внутри. Но, как национально-государственного целого, в настоящее время ее нет. То, что составляло живую личность России, утратило связь с национально-государственным ее бытием, Россия испытала то, что бывает с людьми, страдающими помутнением и угасанием сознания, онемением свободной воли. Живая душа уходит в некие глубины, а «видимый» человек делается игралищем обдержащей его чужой и враждебной силы. Человек порой живет физической жизнью почти нормально, он совершает обдуманные, тщательно иногда подготовленные поступки, но он «себя» не знает — не помнит, не сознает своего поведения, своего подлинного «я» в нем не обнаруживает. Такой человек утратил свою «личность»: в нем живет дух посторонний.

«Личность» свою утратила и Россия! Она избыла свое национальное самосознание. Эта страшная беда, конечно, зрела издавна, но разразилась она на наших глазах в формах бурной и внезапной одержимости. Действительно, вдумайтесь в смысл знаменитого «февраля», для части русского общества и посейчас окруженного дымкой светлой лазури, якобы омраченной лишь в силу позднейшего воздействия темного, отвратительного большевицкого «октября». Между тем, именно в образе этого «светлого» февраля свершилось то, что в представлении каждого морально-здорового, не оторвавшегося от русской почвы, русского человека, независимо от его настроенности и политического направления, искони было самым страшным, что только можно было представить: сознательный бунт против Царя — не против определенного Царя, во имя Царя другого, а против Царской власти вообще! И что же? Россия восприняла это отталкивающее бесчинство в ликовании праздничном, как весну, как освобождение от злой неволи, как зарю новой светлой жизни! И это-вся Россия в целом, весь русский народ во всех общественных группах! Это ли не бесноватость? Это ли не припадок злой одержимости?

И кончилась на этом Россия. Покинула ее благодать Божия: за легкомысленно-суетливым, прекраснодушно-мечтательным «февралем» пришел, как Немезида, зловеще-кровавый и сосредоточенно-мрачный «октябрь» — и задавил Россию. Больше четверти века прошло, а Россия все еще неспособна вернуться к осознанию своей утраченной личности, ибо неспособна осознать свое окаянство…

А как долго, как терпеливо пребывала благодать Божия на челе России, пока не совершено было покушение на Помазанника! Ведь и Великая война шла так, что Россия двигалась к победе. Не побежденная Россия стала жертвой революции. Напротив того! Россия-победительница была лишена плодов своей победы фактом низвержения ее в пучину революционной смуты. Революция — не плод поражения, а источник его. Революция сорвала победу. Этим Господь как бы с нарочитой ясностью показал нам, что не Он забыл нас, а что мы забыли, что мы Его предали, от Него отказались. Свергнув Царя, Богом поставленного, мы отреклись от Божией помощи, с железной логикой развернулся дальнейший ход событий, о котором большевики так прямо и говорили: «Сбросили Царя, теперь сбросим и Бога»…

Безблагодатная Россия уже не в силах была противостоять злу, обдержащему ее: духовная личность ее поистине воплощалась в Царе. Свергнув Царя, Россия утратила свою личность и стала жертвой бесов…

Поразительна внезапность, с которой произошло это оборотничество. Но, конечно, эта мгновенная катастрофа была лишь кристаллизацией процесса, идущего издавна. И нельзя лучше задним числом осознать наглядно-показательное значение последних подготовительных стадий назревавшей катастрофы, как вдумываясь и всматриваясь в личность и судьбу нашего отечества. Не только следует нам любовно всматриваться в прекрасные личные свойства этого светлого человека, являвшего на всем протяжении своей жизни незамутненный образ православного христианина, глубокого и истового, а и вдумываться в предметную сущность связи Царя с Россией, разрыв которой возымел столь трагические для нее последствия.

Будем кратки.
Россия, Историческая Россия, Императорская, закатную красоту которой мы еще помним, встает пред нами прежде всего как Великая Россия. Но возникла и выросла эта Россия, как Святая Русь, в которой жизнь государства и общества, жизнь отдельной личности и семьи, от Царя до крестьянина, была неотрывна от жизни Церкви. Начиная с Петра, Россия, все больше успевая в своей великодержавности, все сильнее обмирщалась. Церковь, правда, не уходила из русской жизни, но она постепенно, с какой-то неотвратимой последовательностью оттеснялась от разных сторон русской действительности. Если Россия в целом продолжала, однако, как государственно-национальное тело, быть неразрывно связанной с Церковью, то это было только в лице Царя, который являлся воплощением одновременно и Великой России и Святой Руси. Пока во главе Великой России стоял Царь, Россия не только содержала в себе отдельные элементы Святой Руси, но и в целом продолжала быть Святой Русью, как организованное единство. Но вот что замечательно! Чем явственнее сказывалось расхождение с Церковью русской общественности, русской государственности, русского народа, тем явственнее в личности Царя обозначались черты Святой Руси. Уже Император Александр III был в этом отношении очень показательным явлением. Еще в гораздо большей степени выразительной в этом же смысле была фигура Императора Николая II. В этом -объяснение той трагически-безысходной отчужденности, которую мы наблюдаем между ним и русским обществом. Великая Россия, в зените своего расцвета, радикально отходила от Святой Руси, но эта последняя как раз в это время в образе последнего русского Царя получила необыкновенно сильное, яркое -прямо-таки светоносное выражение.

Чтобы измерить всю силу поистине потрясающей отчужденности между Православным Царем и уходящей от Православия Россией, надо познакомиться с состоянием умов тогдашней России. Ограничимся несколькими иллюстрациями, извлеченными из публицистики эпохи.

Вот как, в самом начале XX века, писал об этом, в самой общей форме, известный духовный писатель, профессор гомилетики Киевской духовной академии В. Певницкий в статье, так и названной им: «Об отношении к Церкви нашего образованного общества».

«Издревле Русь называлась Святой Русью, и охранение чистоты и целости Православия она считала своим призванием. Вы знаете из истории, что наши предки твердо держались уставов Церкви, забота об охранении Православия от всяких нечистых примесей одинаково была на мысли всех сословий русского общества. А что ныне? Может ли Русь по-прежнему называться Святой Русью? Не потускнело ли это светлое титло, которым прежде украшалось наше отечество? Если бы восстали из гробов наши благочестивые предки и посмотрели на нынешнее шатание умов, на современное непочтительное отношение к Церкви и ее уставам нашего образованного передового общества, они удивились бы изменению наших нравов, и чувства их терзались бы от глубокой скорби при виде оскудения в нас духа благочестия…

Представьте себе святую Православную веру, хранимую в Церкви, посланницей небес. Мы можем так называть ее, потому что она не нашим земным разумом измышлена: источник ее — небесный, божественный. Она вера откровенная; она свыше, от разума божественного ниспослана нам, и ей, этой небесной посланнице, поручено освещать наше темное сознание и указать нам путь спасения. Где же среди нас обиталище ее, и где ее принимают? Принимают ее люди простые, держащиеся руководства Церкви. Но нет ей благоприятного приема там, где, по-видимому, должен быть особенно слышен и понятен голос ее.

Она хотела бы занять и утвердить себе место среди руководителей общественного мнения, заправляющих печатным словом. Но многие ли здесь принимают ее и признают своей руководительницей? Едва ли не большинство сторонится от нее и ищет себе других руководителей, чуждых и даже прямо враждебных ей. В нашем печатном слове, на страницах наших повременных изданий-журналов и газет, — (писал некогда наш самый видный и знаменитый публицист Катков),-«замечается совершенное отсутствие религиозного направления». Если и слышен и где голос ревнителей и чтителей веры, то он совершенно заглушается шумными голосами людей, знать не хотящих указаний веры и нередко подвергающих глумлению суждения, на ней основанные. Читайте и перелистывайте наши светские газеты и журналы: чувствуется ли в них такой тон, чтобы вы могли сказать, что это говорят люди, воспитанные в Православии? Редко, весьма редко. Правда, многое здесь пишется людьми неправославными, в особенности семитами, враждебно относящимися ко всему христианскому, силящимися и усиливающимися все более и более овладевать нашей повременной печатью. Нельзя не жалеть об этом, особенно ввиду того, как много способствовали эти пришлые деятели нашей печати распространению антихристианского духа на Западе. Но еще более жаль, что наши русские, наши единоверцы, говорят так, что вы не сумеете отличить их речей от речи какого-либо семита.

Идет вера, эта небесная посланница, в святилища наших высших знаний. Здесь встречает она храмы Божии, откуда свет небесный должен распространяться и освещать собой сознание людей, посвящающих себя исканию истины. Но она не довольствуется рукотворенными храмами, а ищет живых храмов, которых желает вести ко спасению, — в сердцах человеческих. А други и преданные служители веры скорбят, жалуются и на то, что ей, этой небесной посланнице, в живых храмах, витающих в наших святилищах высших знаний, не отводят почетного, ей подобающего, места и часто слишком мало придают значения ее требованиям и указаниям.

Идет она в собрания передовых людей, в роскошно убранные и освещенные дома, куда собираются люди для удовлетворения потребностей своей души, ищущей не то поучения, не то удовольствия. И здесь ей нет места, и здесь на нее не обращают внимания, и напрасно стала бы она здесь возвышать свой голос. Идет она… Но нет, не будем более, хотя и мысленно, сопровождать ее в ее странствиях по домам и жилищам нашим, чтобы не видеть того равнодушия, если не прямого пренебрежения, с каким в разных местах встречают ее, и не болеть за нее душой».

Еще в более общей форме этот же вопрос был поставлен и со свойственной ему беспощадно-острой проницательностью освещен Розановым — человеком, много погрешившим против Церкви Православной, но, в отличие от своих многочисленных современников, настолько органически связанным с Церковью, что, и бунтуя против нее, не в силах был он покинуть ее ограды. Розанов подвергает обсуждение самое понятие «культуры», в том ее обличий, которое было характерно для быта русских «образованных» людей, и приходит к выводу, весьма для русской культурной «элиты» невыгодному. Не обинуясь, он так называемый «простой» народ противопоставляет обществу «культурному» не по признаку отсталости первого от второго, а напротив, — по признаку явного превосходства «простонародья» над русским «образованным обществом».

«Будучи чрезвычайно первобытен во всем второстепенном, наш простой народ в то же время во всем существенном, важном высоко и строго культурен. Собственно, бескультурно то, что вокруг него, среди чего он живет, трудится, рождается, умирает; но внутри себя, но он сам, но его душа и жизнь — культурны. В этом отношении он составляет как бы антитезу высшим классам, над ним лежащим, которые культурны в подробностях быта, во всем, что окружает их, но не в строе своем внутреннем и также не в существенных моментах жизни. Можно сказать, и к прискорбию уже давно, что рождается, думает, чувствует себя и других, и, наконец, умирает человек высших слоев если не как животное, то несколько близко к этому; и только трудится он не только как человек, но и как человек усовершенствованный, искусно приподнятый на высоту. Напротив, грубый люд наш, правда, трудится, почти как животное, но он думает, но он чувствует, но он умирает как христианин, т. е. как человек стоящий на высшей доступной степени просвещения…»

Нащупывая пограничность культурного пресыщения с культурным одичанием. Розанов говорит:

«Первобытный, элементарный человек есть не только тот, кто, озирая мир новыми изумленными глазами, ничего не различает в нем и одинаково дивится солнцу и пылающему вдали костру; но и тот, кто всему перестает удивляться, ко всему охладев, так же как и дикарь, только ощущает свои потребности и удовлетворяет их.

Культура есть синтез всего желаемого в истории: из нее ничто не исключается, в нее одинаково входит религия, государство, семья, наконец, весь склад жизни личной и общественной. Все это, насколько оно зиждется, возрастает-навивает на человека одну черту сложности за другой, обогащая его сердце, возвышая его ум, укрепляя волю. И, напротив, — насколько это разрушается, от человека сходит одна черта за другой, пока он не останется прост, обнажен от всего, как тогда, как вышел из лона природы». Перенося эти размышления на проблему, особо его занимавшую, -проблему школы, Розанов заключает:

«Отсюда ясна задача нашей элементарной школы: тот культ, который несет уже в себе темный люд, прояснить и распространить — вот в чем лежит ее смысл, ее особое внутреннее оправдание. Мы не сказали -укрепить -этот культ, потому что кровью своей народ наш не однажды уже запечатлел эту крепость. Но столь преданный, но так любящий, он никогда не поднимался на сколько-нибудь достаточную высоту в созерцании любимого им. Можно сказать, что, как нищий, он стоял в притворе храма и плакал, слыша едва доносящиеся до него отрывки песнопений и возгласов; и боролся, и защищал храм, и проливал кровь за его стенами, чтобы не прервали совершающееся в нем. Поистине эта верность достойна, чтобы наградиться, достоин он и увидеть и понять таинственное в нем служение. Этой наградой за верность и должна быть ему школа: около храма, около богослужения, около религии, она -лишь незначительная пристройка, внутренний притвор, вводящий темную и любящую душу в смысл того, что она безотчетно любила и за что страдала. Такова задача школы культурной и исторической, в противоположность антикультурной и антиисторической, какая установлена у нас людом, темным в смысле просвещения и в путях истории».

Здесь естественно выдвигается Церковь как ведущая сила в школе. «Нельзя слепому доверять вести зрячего… не нужно к Церкви приставлять стражей, чтобы она почти два тысячелетия учительная, взрастившая в учении своем весь христианский мир, не упустила каких-нибудь подробностей, в которых одних могут что-нибудь понимать эти приставленники».

Так должно быть! А что наблюдается в действительности? «Ни Часослова, ни Псалтыри, ни Ветхого Завета нет в списке рекомендованных, одобренных, допущенных для сельских школ книг».

Розанов строит обширный план «воцерковления» школьного дела. Строит он дальнейшие планы: воцерковления внешкольной культуры! Видит он необходимость, кроме школы, еще одной пристройки к храму: церковного книгохранилища… Видит он необходимость и бытового сближения духовенства с обществом… Как всегда, мыслит он конкретно. Берет он «мальчика».

«У этого мальчика нет своего местного священника, который был бы также и священником его сестры и матери, которого он привык бы видеть у себя на дому с образом — служащим молебен или всенощную в памятные семейные дни. Мало-помалу семья, раздвоенная препровождением времени, имея разные приходы, не сливается тесно ни с одним и отвыкает от Церкви… Так образуется не неверующее общество наше -сказать это значило бы грубо ошибиться, но общество страшно уединенное от Церкви и, если не считать полузабытых книжек, вполне ее не ведающее. В свою очередь, Церковь, оставленная высшим обществом, имея живую и постоянную связь лишь с мало обученным людом, становится робка, неуверенна в своих действиях и хоть с болью, но там и здесь поступается для нее должным…»

Итак, грандиозная духовная реформа встает в воображении гениального чудака? Общество воцерковляется! Оно возвращается, подобно блудному сыну, в ограду Церкви! Но ведь для этого нужно было бы этому обществу «прийти в себя»! Способно ли было оно на это? Склонно ли было русское образованное общество к «воссоединению» с Церковью?

На этот вопрос ясный ответ даст нам еще одна, последняя из извлекаемых нами, иллюстрация из публикации эпохи, -как увидим, иллюстрация жуткая по силе и напряженности «антиклерикальной» настроенности, а главное — по тому жуткому спокойствию, с каким утверждаются в ней самые простые страшные вещи.

Эта иллюстрация извлекается нами не из подпольного безбожного листка, не из радикально-социалистической литературы, а из самого мирного, самого «академического», самого «буржуазного», самого высококультурного, широкого и «просвещенного» органа русской повременной печати — из солиднейшего «Вестника Европы», руководимого солиднейшими Стасюлевичем и Арсеньевым.

Кони, Сергеевич, Герье, Влад. Соловьев -вот высокие имена лиц, которые украшали страницы этого прекрасного журнала своими статьями и целыми исследованиями. Мужи науки, отвлеченной мысли, государственного опыта несли туда самые выношенные свои произведения, зная, что это -подлинно форум надпартийной русской общественной жизни. И вот в отделе «Литературное обозрение» под ничего не говорящими инициалами «М.Г.» находим мы в сентябрьской книжке за 1908 г. следующую многоговорящую рецензию на брошюру некоего Н Казмина-Вьюгова, выпущенную в том же году в Петербурге, под заглавием: «О религиозном воспитании детей».

«Замечательная брошюра г. Казмина-Вьюгова заслуживает самого глубокого внимания не только педагогов, но и всякого образованного человека. В ней затронут вопрос первостепенной важности, и поставлен он во всем объеме, с силой и задушевностью честно продуманного убеждения.

В двух формах практикуется у нас религиозное воспитание детей, и в обеих оно, по мысли автора, является жестоким насилием над будущим человеком. Одна из них — отрицание всякой религии, сопровождающееся обыкновенно ироническим отношением (при детях) не только к обрядовой стороне религии, но и к религиозным верованиям вообще. Это делается для того, чтобы дети были свободны. В действительности эта система заранее связывает ребенка.

Всю ошибочность этой системы, широко практикуемой среди нашей интеллигенции, автор вскрывает в следующих умных строках: «Одно из двух: или ваше отрицание истинно, обоснованно, убедительно, тогда не нужно внедрять его детям раньше, чем они могут во всей его силе понять убедительность вашего отрицания. Последнее возможно лишь тогда, когда дети получат общее научное развитие. Если же отрицание не обосновано, если его истинность сомнительна, то какое право имеем мы внушать его беззащитным детям?»

Другая система, может быть, еще пагубнее. Она состоит в раннем приучении детей к исполнению религиозных обрядов, молитве, хождению в храм и проч. Такие родители обыкновенно ссылаются на то, что внешнее в религии есть выражение и, вместе, способ пробуждения внутренней потребности, как рождается крик радости или дрожь испуга. Какой смысл имеет благодарственная молитва к Богу в устах ребенка, когда у него нет самого чувства? Мы назвали бы вопиющей нелепостью систему воспитания, которая заставляла бы детей, например, ежедневно в определенный час громко выражать радость, притом -одними и теми же словами и телодвижениями, но не это ли самое делают с детьми те, кто заставляют их читать без смысла готовые молитвы, и пр.?

Эта система опаснее, чем это кажется с первого взгляда. Она гипнотизирует ребенка, и часто на всю жизнь. Воспитанное в детстве благоговение ко всему церковному сделает юношу несвободным в его религиозных исканиях; оно или заставит его бессознательно бояться отрицания, быть робким и непоследовательным из страха разрушить уютный мир детских привычек и представлений, или наоборот, в упорной борьбе с этими трудноискоренимыми привычками толкнет его к резкому озлобленному отрицанию, но это еще не все. Сторонники церковно-религиозного воспитания не ограничиваются внушением религиозного чувства: они стараются сообщить ребенку известный цикл религиозных понятий, которые представляют собой готовые ответы на глубочайшие мировые загадки. В семье, а еще более в школе, ребенок получает множество догматических знаний — о том, что Бог есть, что Он сотворил мир и т. д. Известно, какой характер носит преподавание Закона Божия в наших школах. Восьми и девятилетним детям законоучитель обязан (таково требование программы) сообщать общие понятия «о Боге, творце мира, о Его вездесущии, всемогуществе и благости… об ангелах, душе человека, созданной по образу Божию» и пр. Что поймет здесь ребенок? Автор обстоятельно и очень тонко выясняет разнообразный вред, проистекающий из такого воспитания для ума, воли, для нравственного склада ребенка. Чего стоит, например, одна идея непрестанного вмешательства Бога в естественный порядок вещей, прививаемая этим путем ребенку? Войдя в плоть и кровь, сделавшись привычкой, она парализует разум и укореняет фатализм; зачем допытываться причин, зачем обдумывать заранее? Бог послал. Бог не попустил, как Бог даст, — и кончено».

Автор брошюры имеет свою систему: надо развить чувство связи с миром, идеализм! Рецензент не согласен. Надо внушать детям чувство мировой связи, которое не постижимо рассудком: «Все религии, — по мнению рецензента, — опираются на эту почву; изберет ли воспитанник позже какую-нибудь догматическую религию или нет — во всяком случае, мы должны пробудить в нем религиозность, которая есть не что иное, как всеобъемлющая разумность».

Достаточно на этом, бегло нами обрисованном, фоне представить себе облик нашего последнего Царя, чтобы реально ощутить ту непроходимую пропасть, которая лежала между Государем Императором Николаем Александровичем и русской общественной средой.

Отчужденное одиночество — вот на что был обречен этот истинный и истовый православный христианин на Престоле Православного Царя. Теми именно свойствами своими, которые делали из него идеального Русского Царя, он становился загадочным и непонятным «лучшим» людям своей Земли! Вот корень национально-общественной трагедии всего его царствования, вот корень катастрофы, которая вырастала из этой трагедии.

Есть три «лжи», характерные для трех «миров», на которые делится современное человечество, применительно к Советской Церкви. Одна это — та, которая присуща миру внешнему, неправославному.

В фокусе мирового общественного внимания находится вопрос «Советской Церкви». Бесконечно трудно западному человеку создать себе о ней суждение верное, трезвое, не осложненное примесью лжи, обесценивающей даже успехи в распознании правды. Эти успехи нельзя не приветствовать. Так, отмечаем мы с удовлетворением обстоятельную статью за подписью Б. К. Гиллебрандта в влиятельной австрийской газете «Salzburger Nachrichten», где дается правдивый отзыв о Церкви в СССР. Тактикой объясняется «новый курс» так подчеркивавшийся наследниками Сталина в преддверии берлинской конференции. А уже в конце марта с. г. 12 конгресс комсомола жаловался на смягчение антирелигиозной пропаганды! Спору нет, положение Церкви облегчилось по сравнению с временем до последней войны, но коммунизм остался коммунизмом, и по прежнему для него религия — опиум, отравляющий сознание людей. Ничто в этом смысле не изменилось в СССР. Почему же Церковь находится теперь в положении лучшем, чем то было до войны? Возвращены населению храмы и монастыри. Получает Церковь дотации от Правительства. На казенный счет реставрируются иные храмы! Число епархий увеличилось с 1943 года в три раза. В СССР — 101 монастырь. Возникло две академии и восемь семинарий. Не взбивается ли тут только пена? Но коммунистическая власть и пену не станет попусту взбивать: все имеет свое назначение, во имя прежних, не изменившихся целей. Впрочем, даже и тут существенные поправки надо делать. Миссионерская деятельность Церкви остается запрещенной. Преподавание в школах Закона Божия исключено. В так называемых семинариях допускаются к обучению только кандидаты, рекомендованные партией, а число выпускаемых не должно превышать двухсот. О свободе Церкви в СССР не может быть и речи.

Почему же мягкие перчатки надевает Советская власть по отношению к Церкви? Первая причина та, что не удалось в течении четверти века беспощадной борьбы с Церковью вырвать веру с корнем и Церковь уничтожить. Возникло опасение, что в формах иллегальных Церковь обратится в тем большую силу. Вот и сделали из Церкви орудие партийное, найдя в этом выгоду. Во-первых, вера связана с национальным чувством, которое надо подогревать в интересах партии. Церковь проповедует советский патриотизм. Проповедует она и панславизм, выгодный партии, а равно служит советскому империализму, облекающемуся в одежды пацифистские. Так превратилась Церковь в СССР в декорацию коммунизма. Во главе с Патриархом служит она советской пропаганде, вынужденная отрицать преследование ее и восхвалять своих преследователей. Как награду получила она «обращение» униатских церквей в странах-сателлитах, которое восхвалили даже некоторые антикоммунистические русские националисты. Содержание выдается православным епископам в Советском союзе очень большое, а митрополиты дают себя всячески использовать для того, чтобы устанавливать связи с заграничным протестантизмом, особенно с церковью англиканской, а равно и воздействовать, в желательном для Советов направлении, на православных за рубежом. Тут же Советская власть препарирует само христианство так, что-бы оно могло служить ее целям. В качестве примера приводится газетой отрывок коммунистического изображения Христа: «Две тысячи лет тому назад Иисус Христос родился сыном простых родителей. Мать его была, как сообщает Библия, безземельной крестьянкой, угнетенной и лишенной прав крупными собственниками. Всю свою жизнь вел Христос ожесточенную борьбу с крупными собственниками, феодалами, буржуями и эксплуататорами. Среди двенадцати ему преданных людей, нашелся человек именем Иуда, который за деньги выдал его клике реакционеров, так же, как современные Иуды на службе империалистов предают Бога и Родину империалистам».

Но, продолжает австрийская газета, было бы ошибкой поведение Церкви в СССР оценивать на западно-европейский лад. Нужно считаться с иными отношениями и с иначе мыслящими людьми востока. Епископы и священники в СССР, если бы они не стали применяться к власти, предоставили бы население своей судьбе. Пятисотлетняя деятельность православного духовенства на Балканах под турками показала, как можно применяться к обстоятельствам, тем сохраняя народу веру.

Вот оценка «Советской Церкви» западным органом печати, трезво оценивающим цели Советской власти в отношении Церкви, но далеким еще от понимания всей трагедии, переживаемой Церковью в СССР. Под турками Церковь терпела, но турецкая власть разве устраивала семинарии, допуская туда только проверенных ею людей? Разве требовала она, чтобы Церковь была всецело слугою ее интересов политических и орудием ее целей? Подневольной была Церковь, но она оставалась верной своему назначению служения Истине, а поскольку требовали от нее иного — умела она проявлять подвиги исповедничества и мученичества. Самого главного не понимает еще автор этой трезвой статьи: Аналогии нет ни с чем в прошлом того, что происходит сейчас в СССР. Успехом является уже и то, что орган западной печати не отожествляет зависимости Церкви от сатанинской власти с той связью Церкви с государственной властью, которая существовала в Православной России. Но все же ложь продолжает держать в своих лапах даже и трезвеющую западную мысль: не осознано, не понято еще страшное существо советской власти. Трудно дается Западу Истина!

Почему так? Потому, что Запад никогда не знал ее, и ему надобно впервые усваивать ее, преодолевая не только то густое и непроницаемое облако заведомой лжи, которое сейчас окутывает наше отечество, но и наследие веков, отстоявшееся в сознании человечества и представляющее собою, быть может, облако предрассудков, заблуждений и искажений еще более густое и трудно преодолеваемое, чем современная ложь, идущая из мутного источника.

Неизмеримо большая поэтому ответственность ложится на тех, кто способен знать истину и кто, следовательно, сознательно усваивает заведомую ложь, делаясь не жертвой ее, как то в огромной степени бывает с Западом, а участником ее… Это — православный мир свободный: он не может не знать, что такое Россия и что такое Православие.

Что же сказать о русском церковном органе свободного Зарубежья, выходящем в стране максимального господства свободы, о газете «Свет», православном еженедельнике, обслуживающем американскую митрополию?

В номере от 23 апр. 1954 года, в том материале, который подается каждый раз читателю под заголовком «Правда-Истина — вот она!» решительно противопоставляется на этот раз церковь Римская, возглавляемая Папой, Православной Церкви, не нуждающейся в возглавлении земном, так как возглавляется она Христом-Богом. Множественность являет она — но едина в своем внутреннем единстве. И вот, в подтверждение этой святой истины — как же фактически развертывается газетой «Светъ» это православная множественность?

«При полном единстве веры, учения и обрядов, Восточная Православная Церковь Христова, говорит «Свет», пользуется автокефальной разновидностью». Эта «автокефальная разновидность» представляется «исторически» в церковных патриархатах. Они тут же перечисляются: 1) Иерусалимский, 2) Антиохийский, 3) Александрийский, 4) Константинопольский, 5) Русский, 6) Румынский, 7) Болгарский, 8) Сербский, 9) Грузинский, 10) Польский, 11) Чехословацкий, 12) Финляндский, 13) Латвийский. Тут же даются в отношении некоторых краткие сведения: о численности православных, местоположении патриархата, его иерархическом строении, составе личном. Все патриархаты ставятся в один ряд по своему достоинству — как древние, действительно исторические, так и те, которые искусственно и произвольно вызваны к жизни Советской властью в целях агрессивно-политических, против Церкви, против Христа направленных. В памяти наших читателей должен быть материал, приведенный у нас относительно создания патриархата Болгарского. Даем мы материал и о патриархатах Чехословацком, Румынском и др. О Московском и говорить нечего. Каноническая и духовная непорочность последнего признается «Светом», как нечто бесспорное. Вот, текстуально, что о ней говорится:

«Безбожный большевизм на Руси нанес непоправимый ущерб Русской Православной Церкви. Св. храмы были не только обокрадены, но и наполовину уничтожены, а верующие до смерти напуганы. Не взирая на эту напасть, русское православное духовенство и верующий народ отстояли свою Церковь и продолжают оставаться Св. Русью.

К настоящему времени, так как в 1917 году снова восстановлено на Руси Патриаршество, Русская Православная Церковь насчитывает: 70 Епархий, свыше 20,000 церквей, 90 монастырей. Там снова действуют лавры: 1) Троице-Сергиевская (вблизи Москвы, где помещается Духовная Академия); 2) Киево-Печерская, и 3) Почаевская.

Патриархом Московским, находящимся под полным большевицким наблюдением и контролем, стоит Святейший Патриарх АЛЕКСИЙ.

Общее число Православно верующих не дается, но мы, зная благочестивую душу русского народа, а его ныне 140 миллионов, определяем в 134,000,000. К такому выводу мы приходим таким путем; из 140 миллионного числа мы исключаем 5 миллионов большевиствующих людей и 1 миллион протестантствующих».

Относительно Церкви в Чехословакии далее сказано, что «В 1951 г. Церковь в Чехословакии объявлена Московской Патриархией Автокефальной, но управляет ею Русский митрополит Елевферий». О Пряшевской Руси сказано: «В 1952 г. в Пряшеве состоялся многолюдный церковно-народный собор Православной Церкви, на котором бывшие униаты единогласно решили порвать унийные цепи с Римским Папством и торжественно перешли в прадедное Православие».

Не так уж глубоко спускаться надо, чтобы от этих суждений переключиться в атмосферу третьего свидетельства лжи — уже открытой и демонстративной. Только что из печати вышел первый номер органа патриаршего экзархата в Америке за 1954 г. «Единая Церковь» с отчетом о мартовском церковном съезде. На нем выступал и некий «мирянин», личный секретарь архиеп. Гермогена, доцент Ленинградской Духовной Академии А. Ф. Шишкин, первым говоривший после доклада архиепископа Адама, Приведем из отчета следующее место:

«Русская Православная Церковь никогда, за всю многовековую историю своего существования, не была мученицей. Не является таковой она и за последние 36 лет. В ореоле неземного величия вошла она в мир десять столетий тому назад и ныне является плодоноснейшей ветвью Вселенской Христовой Церкви. То правда, что на историческом пути своего развития Русская Православная Церковь испытывала временами те или иные трудности. Но эти трудности никогда не омрачали чело русского православного народа и его иерархии. Они видели в этих трудностях Промысл Божий, направляющий жизнь Церкви к Ея благу и процветанию. Уразумели они промыслительную десницу Божию и в событиях, возникших на Родине 36 лет тому назад. Многие соблазнились в те дни. Не устояла перед политическим соблазном и часть православной иерархии. Они покинули свои паствы и «не единому же гонящу», отошли «на страну далече». Но благодарение Богу, таковых оказалось небольшая группа по сравнению с многомиллионной массой русского православного населения. Оно осталось верным своей Родине, своей Матери-Церкви и с радостью трудилось и трудится во имя Господне в новых условиях земного своего бытия».

«Триптихом лжи» назвали мы эту статью. Как располагается ложь? С одной стороны — ложь почти непроизвольная, за которой чувствуется стремление к правде, но не может эта правда всецело быть усвоенной западным человеком и сбивается на ложь. Можно только пожелать от всего сердца, чтобы и дальше стал просветляться умственный взор западных людей, к правде стремящихся. Да просветит их Господь и умудрит, чтобы могли они вступить на истинный путь борьбы с той Ложью, которая завоевывает мир. С другой стороны, — ложь заведомая, и по обстановке, в которой она свидетельствуется, и по лицу, кем она высказывается, и по сути своей, открытой и явно лживой. А в середине — свидетельство свободного церковно-православного органа, в котором, напротив, все говорит за то, что сообщается тут правда — и по обстановке, в которой она свидетельствуется, и по лицу, которым она говорится, и по самой окраске того, что говорится. Ведь тут даже с «бесстрашной» объективностью указывается на полную зависимость Патриарха Алексия от Советской власти! Тут указывается и на те беды, которые претерпела от Советской власти Церковь! Но как все это указывается? Признание зависимости полной Патриарха от сатанинской власти не препятствует утверждению, будто отстояла себя Церковь и Россия продолжает оставаться Святой Русью. Ни намеком не указано на все то, что известно сейчас всем и о чем говорит и цитируемый выше иностранный орган. А самое гонение на Церковь безбожного большевизма! Какими словами можно достойно оценить изображение его русским православным свободным органом исчерпывающее, как чего-то такого, «чем верующие были до смерти напуганы»?!

С сочувствием воспринимаем мы речи тех, кто, пробиваясь к пониманию правды, не в силах еще выпутаться из тенет лжи — пусть даже еще и в самом главном. Это горькая судьба Запада, определяемая всем его прошлым. С жалостью смотрим мы на личную судьбу тех, кто не может уже не говорить лжи и для кого известным оправданием может явиться лишь уверенность их в  з а в е д о м о с т и  для всех того, что и не может из уст их выйти ничего кроме заранее всем известной лжи. Но что сказать о тех, из русского зарубежного священства, кто, в условиях свободы, вольною волею, берут на себя страшное задание: лукавыми и гнилыми словами оправдывать, поощрять, вызывать к жизни и действию ту теплохладность в отношении к Истине, которая делает нас, на опыте познавших природу Советского Зла, не борцами с ним передовыми, не просветителями вселенной в деле этой борьбы, от результатов которой зависит судьба мира, а злыми его потаковщиками?!

И тут не так уже существенно, каковы мотивы такового потакательства злу. Пусть иногда это лишь леность мысли и безвольное отдавание себя на произвол влиятельных течений. Задуматься бы надо о грехе «неведения»! В основе «неведения» греховного всегда лежит собственное изволение на зло, собственный и сознательный выбор пути злого. Если это так применительно к любому, самому среднему, человеку, то что сказать о «пастырях»? А всегда ли можно говорить о «неведении»? Не часто ли налицо грех больший?

И как отрадно сознавать себя принадлежащим к церковной семье, открыто возглашающей в этом ответственнейшем вопросе  п р а в д у! Под знаком этой правды прошло только что закрывшееся Епархиальное собрание — и подлинно историческим можно назвать вступление в него, сделанное митр. Анастасием.

Правда всегда проста. Бесконечно разнообразны варианты лжи, причудливо располагающейся по той условной схеме, которую мы обозначили как «триптих лжи». Ему противостоит ясное понимание того, что «Советская Церковь» не  п л е н  Церкви, не угнетение Церкви, не гонение на Церковь, а нечто существенно иное. Все это было и все это осталось, но все это уже достигло результата, который надо иметь мужество видеть. То, что именуется «Советская Церковь»  с л у ж и т  Советской власти, а так как эта власть воинствующе безбожная власть, то и «Советская» Церковь уже не Церковь; одновременно служить Богу и Велиару нельзя.

От лица нашей Церкви засвидетельствовал это митр. Анастасий. Те, кто это способны понять и разделить, те — по одну сторону: с Богом они. Те, кто не хотят или не могут этого понять, те, если уже не сделали своего окончательного выбора, то над пропастью они висят, и наш долг святой полным голосом предостерегать их против грозящей им опасности. Так определяется в мире наше историческое место.

Источник: Православная Русь. №10, 1954. Стр. 1-3.

Страшно то, что происходит на наших глазах. Так страшно, что естественно отмахивается человек от этого кошмара, не давая веры самым реальным свидетельствам действительности, укрываясь всякими иллюзиями, уклоняясь всякими домыслами и увертками от ее признания. Никакие привычные церковные понятия, определяющие разные уклонения от Истины, не покрывают этого явления. Не только надо сказать это о стародавних понятиях «незаконного сборища», «раскола» и «ереси», но даже об общем понятии «Отступления», в его до сих пор явленных стадиях. «Церковь лукавнующих» — вот, пожалуй, единственное понятие, которое способно охватить действительность «Советской Церкви». Церковь — и вместе с тем не Церковь: кекая «антицерковь», приставкой «анти» — (как и в слове «Антихрист») обнимающая два значения — и воинствования против Истинной Церкви и подмены Истинной Церкви. Другими словами, пред нами явление, которое рождает точнейшую видимость Истинной Церкви, своим назначением имеющую борьбу с Истинной Церковью. Что может быть страшнее?

Читатель наш достаточно осведомлен о том положительном зле, которое являет собою деятельность «Советской Церкви», как орудия советской пропаганды и как агентуры коммунистического овладения миром.

Остановимся на тех соображениях, которые приводятся апологетами «Советской Церкви» в оправдание поведения ее вождей, якобы способного быть уложенным в рамки «икономии», с природой Церкви согласуемой.

«Надо идти на соглашение с коммунизмом — иначе Церковь была бы уничтожена». Этот аргумент лежит в основе всех компромиссов, задачей которых лежит не сглаживание человеческих расхождений общественного и личного характера, во имя сохранения Истины, а, напротив того, удаление острых углов Истины, болезненно воспринимаемых теми, кто ее не признают или даже с ней сознательно борются, во имя удовлетворения общественных и личных интересов. «Спасать Церковь» — вот лозунг лукавых поползновений послужить Христу утолением аппетитов велиаровых. «Спасать Церковь» — вместо того, чтобы в Ней спасаться! Надо ли опровергать ложь, заключенную в этом лозунге. Опыт жизни показал на примере советском, что, пока люди «спасались в Церкви», Господь ее хранил в условиях самого страшного советского терорра, а как только в надежде на «легализацию» Церкви люди приняли на себя печать Велиара, предметом истребления стала церковная жизнь и на протяжении двух-трех лет от сергианского акта «спасения» Церкви не оставлено было от нее почти и следа на всем протяжении нашего несчастного отечества.

«Такая ли это большая цена — создание ложного представления о «свободе» Церкви заграницей, если этим покупается возможность совершать богослужения в России?» Другими словами — участие активное в кампании Лжи, ведомой хулителями Христа во вселенском масштабе, допустимо ли для Церкви, как цена, уплачиваемая за возможность совершать богослужения? Обход языческих требований об участии в жертвоприношениях, взятками добываемый — не освобождал от участи «павших» откупившихся, и они покаянием лишь обретали воссоединение с Церковью. Что же говорить об участниках богоборчества? Таковыми ведь являются все, кто на свою ответственность готовы принять зарубежную ложь Советской Церкви.

«Всегда Церковь потакала власти — так ли велика разница между «былым» в Царской России и «настоящим» в советской?» Этот аргумент врос в сознание инославного мира и в его устах не составляет особого греха, так как такое понимание органически присуще психологии Отступления. Но когда его воспринимают православные — вступают они сами на путь Отступления, отвергая исторический ход Православия, а тем самым от него отпадая.

«Советская власть попущена Богом — как же её не признавать?» Власть Кесаря была даже благословенна Спасителем и подчинение ей вменено апостолами в обязанность верным, — препятствовало ли это исповедничеству? А что значит «признавать» власть, по грехам нашим попущенную Богом, если не признавать её именно, как гнездилище греха? Можно ее «признавать» в том смысле, чтобы с ней активно не бороться революционным путем, а, напротив, укладываться в ее порядок жизни — но значит ли это, что можно безнаказанно соучаствовать в грехе богоборчества, который составляет ее природу? Благословлять этот воплощенный грех? Возносить о нем молитвы к Богу? Достаточно ставить эти вопросы, чтобы не нужно было на них и отвечать.

«Советская власть прочна — надо же с ней жить!» Власть Кесаря была не то что прочна — она была, в представлении Церкви, вечна, в плане исторической жизни Церкви: означало ли это, что Церковь должна быластавить себя на службу Императору — в ущерб службе Богу? Что же говорить о ставленнике Сатаны, низвергшего законного Царя и на его место поставившего своего служителя? Может ли Церковь возносить молитвы за такого правителя?

«Служение иерархов Советской Церкви есть мученичество, тягостность которого не может быть измерена». Этот аргумент упраздняет момент духовной качественности страдания. На крестах «мучились» оба разбойника, а судьба их? Можно говорить о возможности искупительного значения страданий, понесенных отдельными иерархами, поскольку доступно им чувство покаяния, в страшном грехе, ими деемом — и только. Но могут быть страдания и такие, которые предваряют лишь вечные мучения, ничего в себе искупительного не имея — и эта возможность не должна быть, в данном случае, исключена.

Существуют, конечно, и иные еще аргументы. Не будем их изыскивать: Ложь неиссякаемо изобретательна. Подчеркнем лишь одно: все эти аргументы касаются лишь поверхности явления. Не в том суть, чем и как повинны отдельные иерархи — Бог им судья! А в том уже, что их руками введен Враг в самые недра Церкви. Сугубая ложь — представление, будто Церковь чем то, пусть и самым духовно-неприглядным, но, действительно, откупилась от Сатаны: нет — она лишь обнаружила свою подчиненность ему, свою освоенность им. Сатана вошел в алтарь — в лице своих служителей, из которых многие уже специально вытренированы на этот предмет, являясь «новыми» людьми, особого чекана, среди духовенства, как тяжкую участь претерпевающего свою обреченность на служение в их среде. Это и есть то «новое», во всем своем несказанном ужасе, что являет собою «Советская Церковь». Пусть находят утешение в богослужениях, в ее храмах совершаемых, те, кто с чистым сердцем туда приходят. Пусть они испытывают и благодатные последствия этого общения: благодать может нисходить на чистых сердцем и таинственным образом (вспомним свято-отеческое повествование о старце, получившем Св. Дары из рук Ангела, стоявшего рядом с недостойным священником!) Факт остается фактом: ядро т. наз. Советской Церкви составляет сообщничество людей, находящихся не просто под контролем и начальственным руководством коммунистической партии (и это уже было страшным последствием губительным сергианского сговора с большевиками, положившего начало «Советской Церкви»), но являющихся уже сознательными служителями Зла. Можно ли ждать более наглядного воплощения в жизни того, что Церковь издавна обозначила, как «Церковь лукавнующих»?

Еп. Иоанн Шаховской считает «кощунственной самую мысль о возможности для Церкви претерпеть такое изменение. Отцы Церкви думали иначе. А ближайший к нам их отпрыск наш отечественный, еп. Феофан Затворник, говорил так, не обинуясь, о времени именно нашем: «Хотя имя христианское будет слышаться повсюду, и повсюду будут видны храмы и чины церковные, но все это будет только видимость, внутри же отступление истинное». Это определение обнимает, конечно, явления вселенского масштаба, находя себе уже сейчас достаточно большой и разнообразный материал фактический, но прежде всего применимо к Православию — и это в наибольшей степени именно к Советской Церкви. И это не просто «видимость»: за ней кроется и «существо», о котором недвусмысленно говорит тот же еп. Феофан: «На этой же почве народится антихрист в том же духе видимости без существа дела. Потом отдавшись сатане, явно отступит от веры…»

Вот нарождающееся «существо» той темной реальности, которую являет, под видом ангела светла, Советская Церковь, находясь в центре родственных явлений того же порядка вселенского масштаба. Но не будем упускать из вида и тех светлых возможностей, которые таятся в нашем отечестве за этой тьмою…

Тьма эта оценена по достоинству Церковью: анафема висит над нею, провозглашенная Патриархом и Собором. Являясь единственной, свободно и гласно действующей преемницей Русской Поместной Церкви, наша Зарубежная Церковь естественно и необходимо оказывается в центре явлений противостоящих этой советской тьме. Трудно измерить всю важность послушания, на нее Богом возложенного. И выражается оно в том, чтобы оставаться тем, что она есть, не отклоняясь ни вправо ни влево, в своем следовании Христу, Телом Которого является — Церковь.

Так выполняет Зарубежная Церковь свое назначение быть рупором молчащей православноверующей России, в этом молчании таящей светлые возможности будущего…

1956 г.

Источник

Убиение Царской Семьи не только террористический акт. Даже не просто это — кощунственное злодеяние, совершенное над Помазанником. Подобные явления бывали. Не просто это и мученическая смерть исповедников Веры Христовой, как и не просто жертва, принесенная на алтарь Отечества: потоками лилась светлая кровь верных чад России и верных слуг Церкви в страшные годы нашествия сатанинской власти на наше несчастное отечество.

Убиение Царской Семьи есть завершительный акт ниспровержения Православного Царства Российского.

Нет даты более страшной на всем протяжении мировой истории. Ибо означает она падение Третьего Рима — Четвертого же не будет.

Если не совершится восстановления Православного Царства на Руси — кончилась История. Наше время тогда — пред-антихристово время. Длительность его знает один Бог, но эсхатологическая его окраска определена недвусмысленно.

Но нет даты и более светлой для нас, русских людей. Ибо то, что Царская Семья была такой, какой видим мы ее сейчас — и это одинаково и в добрые времена благоденствия России и в грозные времена Великой Войны и, особенно, в грязи и мути Революции — это сознание в радость способно обращать нашу скорбь. Умиленно склоняемся мы в покаянной молитве пред Светом Христовой Правды, нимбом святости эту семью осиявшем.

И если понять все это, то звучит одновременно дата 4/17 июля и приговором для одной стороны нашего прошлого и оправданием для другой — разобщая тьму и свет в том множестве явлений, из которых слагается гигантский облик Исторической России, с убиением Царской Семьи ушедшей в прошлое. Пред выбором повелительным стоим отныне мы в свете этой даты. Быть ли нам сынами тех «отцов», духовно-преемственные поколения которых сливаются вместе с Царской Семьей в светлое явление Святой Руси, или стать сынами тех «отцов», духовно-преемственные поколения которых родили палачей Царской Семьи? Этим выбором не только определяем мы свою личную судьбу в Вечности. Мы тем творим или погребаем дело национальное. Ибо нашим выбором «света» или «тьмы» определяем мы и то, является ли уход Исторической России окончательным, или живет еще Святая Русь, накопляя силы для нового вступления в мир. Только объединение русских людей в покаянном плаче Дня Русской Скорби способно возвратить миру Православное Царство, когда снова под охрану Удерживающего станет богоустановленный порядок жизни, а тьма возвращена будет в подполье, куда ныне загоняется свет.

Забыла Императорская Россия, что она только охрана и покров Святой Руси. Возомнила себя самоценностью. Самодовлеющим стал идеал Великой России, оттеснив идеал Святой Руси. И грянул Суд Божий. Но именно то, что Последний Царь явил собою, со своей семьей, ярчайшее воплощение Святой Руси, открывает нам путь восстановления Православного Царства. Путь жизни и путь смерти обозначены с наглядностью неотразимой. Выбирай, русский человек!

Современная действительность облегчает нам выбор. Трудно вообразить картину более устрашающе-наглядную ускоряющегося торжества зла. С наглядностью, тоже превосходящей меру человеческого восприятия, громоздятся и обнаружения технического «прогресса», несущего гибель нашей планете.

Какой поистине «возней», пред лицом так поставленного выбора является современная политическая жизнь, даже в мировом ее масштабе. Тем более наша, зарубежная! Поистине можно все с большей и большей убежденностью повторять, что только «мистический» подход к жизни способен «политику» сделать реальной, трезвой, действенной. Не значит это, что всем нам надлежит уйти в затвор, покаянно-молитвенный плач сделав содержанием жизни. Припомним, однако, что, если Историческая Россия была Святой Русью, то именно потому, что духовной основой всей жизни ея было подвижничество монашеское. Идеал для всей Русской Земли оставался общим, почему и могло благословением своим монашество осенять реальную, трезвую, действенную политику Православных Царей. «Мистический» был это идеал — определяясь крылатой формулой: «Москва — Третий Рим».

Изменилось ли что в наши дни? Ничего!

«Четвертого не будет» — огненными буквами выступают эти слова все ярче на всех горизонтах. Но слеп духовно свободный мир. С лжеименной высоты своего Отступления горделиво отвращался Запад от Третьего Рима, пока стоял он, охраняя мир. Теперь же, в слепоте своей, готов видеть свободный мир и в Красной Москве тот же Третий Рим, в чем поддерживает его т. н. Советская Церковь, творя тем по истине сатанинское дело. И не думает уже мир об освобождении подъяремных — сами-де они избрали свой удел, и в несколько новых формах прежняя течет у них жизнь. Не хочет свободный мир думать даже об освобождении своих собратий, томящихся в странах-сателлитах. Только бы самому оберечься… К этому сводится вся борьба…

Бессильно наше слово, чтобы образумить свободный мир, но не должно умолкать оно. Законно наше сотрудничество со свободным миром в той борьбе, которую ведет он с коммунистическим злом во имя самосохранения: все на пользу, что идет против советской власти. На пользу может идти и та внутренняя склока, которую наблюдаем мы в Советской России. Любые явления, любые обнаружения сопротивления сатанинской власти, хотя бы из ее недр идущие, способны оказаться орудием кары Божией.

Но значит ли это, что мы можем идейно солидаризоваться с любыми силами, которые ведут борьбу с советским злом? Значит ли это, что можем изменять Христу, изменять России, приспособляясь к господствующему злу?

Два соблазна стоят пред Зарубежьем.

Один, это — остаться верным былым дореволюционным программам, не учтя опыт Революции, не просветившись ее страшными уроками — и, в частности и прежде всего: не проведя их чрез горнило «Дня Русской Скорби». Так оказываются русские люди перед риском продолжать служить Революции, вместо того, чтобы действенно, трезво, реально бороться с ней.

Другой, это — следовать программам новым, определяемым принципиальным отрицанием «России — Третьего Рима», то есть Православного Царства. Если, поддавшись первому соблазну, против своей воли оказываются русские люди сообщниками Революции, то здесь оказываются они уже сознательными и намеренными ее служителями. Косвенно этой жалкой судьбе подвергают себя те, кто готовы стать попутчиками западных форм примиренчества с Советской властью, будь то Восточный обряд, будь то экуменизм, или какая иная форма соглашательства с большевиками. Прямо и открыто этот жалкий удел избирают те русские люди, которые свою зарубежную свободную политику определяют приятием советчины. Очередной формой проскальзывания советчины в Зарубежье является т. н. солидаризм [НТС].

Читатель найдет ниже письмо в редакцию молодого солидариста, оскорбленного отношением «Православной Руси» к явлению солидаризма. У меня оснований нет заподазривать искренность д-ра мед. Юрия Буданова и отрицать его личную высокую моральную качественность. Под этим углом зрением я вообще отказываюсь судить о солидаристах. Мне лично известны молодые люди весьма привлекательные, увлеченные этим движением. Но с тем большей решительностью нужно раскрывать объективную порочность этого движения, создающего в недрах антикоммунистической эмиграции некий филиал советской оппозиции и тем «осовечивающего» людской состав этого движения. То, что эта «оппозиция» драпируется в форму внутренней революции, тщательно-осторожно дозированной, в существе ничего не меняет: советчина остается советчиной. Допустим, что «там» что то делается солидаристами и приносит объективную пользу. Упраздняется ли этим объективный вред, причиняемый этим движением в его зарубежной «возне»? И разве не оправдано обозначение именно этим словом «деятельности» солидаристов за-рубежом — пред лицом громады Советского Зла? По-истине, возня это — пред лицом Советского Зла, и тут о пользе объективной говорит уже трудно. Вред же объективный, наносимый Зарубежью, реален. Известна та настойчивость, напористость, навязчивость даже, с которой солидаристы проникают во все поры зарубежной общественности, в частности и церковной, и это оставаясь дисциплинарно связанными со своей партией. Тяжкая болезнь эмиграции солидаризм — более тяжкая, чем все прежние формы советофильства, эмиграцией изжитые. То, видно, так — в соответствии с успехами Отступления, достигнутыми им за истекшие годы. Как характерно, в частности, то, что солидаризм не находит нужным затуманивать свою органическую принадлежность советскому злу никакими замысловатыми словообразованиями, вроде «евразийства» или «младороссов». Знаменательно и то, что массовый характер носит солидаризм, не притязая быть некой «элитой». Заболевание это очень серьезно, и грозным, в этом смысле, симптомом является то, что оказалось Белое движение достаточно тесно сплетенным с солидаризмом..

Соблазнов много и иных — не оберешься их, и старых и вновь возникающих. Где спасение? Проснуться должно здоровое «мистическое» чувство. Тут прежде всего общая наша молитва нужна к нашим собратиям, приобретшим дерзновение у Престола Божия — Новомученикам, возглавляемым Царской Семьей; молитва о покаянном просветлении сознания русских людей в рассеянии сущих. К ним же самим, к заблудшим братьям нашим один призыв с особенной решительностью должен быть обращен: протрезвиться духовно в молитвенной памяти страшной даты 4/17 июля…

Выбор должен сделать русский человек пред лицом Царской Семьи, мученическую смерть приявшей от лица убийц-коммунистов: с кем он — с Царем, или с его убийцами? Дальше дело — логики. И должна она быть беспощадной. Только так может Русский человек приобрести благую уверенность, что он не порвал своего сыновства Святой Руси. А вне ее нет ему спасения. Нет, вне возвращения к Святой Руси,испасения России. Нет вне спасения России спасения миру. То все — логика. Или в покаянном плаче возвратится Россия к своему Последнему Царю и под Его покровом возвратится в свой родной дом, вновь ставший Домом Пресвятой Богородицы, или…

Жажда деятельности уловляет молодежь в недобрые сети. Беда, если эта жажда погашает здоровое чувство критики и убивает чувство гражданской ответственности. Еще большая беда, если жажда деятельности заглушает голос церковной совести. В День Русской Скорби к ней призываем мы русскую молодежь. Лучшего Путевождя не найдет она, чем наш Последний Царь. Это так в деле личного спасения. Это так и в деле служения Родине. Только так может Русский человек в наши страшные дни, действительно, отойти от Зла и сотворить Благо.

1957 г.

Источник

А куда влечет этот призыв? Много струн у нашего сердца, и множатся оттенки их звучаний, с культурным обогащением человека. Сонмы имен способны извлекать из недр нашего сознания сочувственный отклик, а порой и покорять нас тому или иному властителю дум.

А кто неизменно стоить за властителями дум мира сего — как не Князь мира сего?

К счастью для человека, к иному зовут иные сонмы имен — тех, кто сумели поставить вуметы все соблазны века сего и всецело просветиться светом Христовым.

Двоится человек! Для кого из нас окончательно утратили притягательную силу имена великих и славных, кто, быть может, сами и спаслись, как бы из огня, пробившись к Богу, но чьи творения, пусть и отражая порою отблеск Неба, все же земля суть и земным лишь бессмертием похвалиться могут! Только бы не стали вполне чуждыми нам имена тех, кого Церковь ублажает как земных ангелов! Страшен удел человека, в чьей душевной пустоте бесследно умирает звук святого имени: ведь такой звук, невзначай — яко-бы невзначай! — возникший, чудо может совершить, мгновенно переключив строй души от тьмы к свету. Блажен, кто привычно хранит в своем сознании такие имена: как крылья, понесут они его чрез стогны мира сего к Невечернему Свету…

К сонму их приобщается, на наших глазах, в процессе духовного роста нас самих, то имя, которое мы в этом году светло празднуем: Патриарха Тихона.

Тишина и свет почиют на этом Божием избраннике. Чуждый миру, он близок Богу и людям — таким видим мы его, и в семье, и в школе, и на поприще службы, от первых ее шагов до конца.

Живая старина торопецкого захолустья дает ему первые впечатления бытия. Духовно-благоуханный исконный православный быт вскормил его душу. Отсюда крепость ее, позволившая отроку и юноше Василию Белавину, пройдя цикл духовной школы, взять все доброе, что она давала, пропустив мимо себя то темное, что гнездилось под ея покровом и уязвляло к соблазнам века сего впечатлительные натуры. Отсюда, надо думать, и то, что уже в эту эпоху несомненно стало крепким достоянием будущего святителя: живое знание Слова Божия.

Можно много знать О НЕМ. Но только ЖИВОЕ знание Слова Божия делается источником благодати. Такое именно знание было присуще Патриарху Тихону. Он мыслил и чувствовал образами Слова Божия: оно в нем горит и светится. Какая это великая сила, не только во-вне действующая, но дающая и внутреннюю мощь! Вот, где ключ тихоновской непобедимости, лишенной всякого «героизма», всякой надуманности, выспренности. Ведь, что значит принять в себя Слово Божие? Это значит иметь Веру так слитой со своим естеством, что каждое движение его является действием Веры, и это не в процессе раздумывания и подведения частного случая под общее правило, а непосредственным велением сердца. Это и есть БЫТЬ христианином.

Таким и был «издетска» будущий Ангел нашей Церкви. Таким остался в школе. Став, по окончании Академии, преподавателем семинарии в родном Пскове, он принимает монашество. Это не перелом судьбы, а радостное обретение жизненного призвания. Близость же к людям сделала этот внутренний праздник и всенародным торжеством, объединившим ровно пятьдесят лет тому назад весь Псков.

Недолго видим мы здесь иеромонаха Тихона: его ждет работа, уже в звании архимандрита, в семинарии Холмской. Скромная, усердная и плодотворная деятельность его признана. Архиепископ Флавиан (будущий Киевский святитель) ждет, его себе в помощники. Синод затрудняется нарушать привычный возраст, допускаемых к епископству. Наконец. протекают узаконенные 33 года жизни — и поставляется во епископы будущий Патриарх с тем, чтобы взять в свое окормление трудную Холмщину, с ее неизживаемыми вероисповедными историческими язвами.

Можно не тратить слов на оценку успехов здесь епископа Тихона. Достаточно представить себе настроения края, когда, очень скоро, он был перемещен в Америку. Иноверные и инославные жалели об его уходе, православные — переживали это, как великую скорбь. Всенародный плач повсеместно раздавался в храмах на его прощальных богослужениях, а проводы его на вокзале явили картину трудно даже вообразимую. Люди готовы были лечь на рельсы, чтобы не дать поезду двинуться: нужны были меры увещания, чтобы ввести в рамки допустимого стихийное чувство любви паствы к покидающему ее пастырю…

И вот епископ Тихон — глава Православной Церкви в Америке. Памятником его семилетнего пребывания там являются слова его и заявления, по разным поводам сказанные. Многое дают они для понимания его натуры. Не потому, что мы способны были бы уловить в них какие либо характерные черты Патриарха Тихона: такая задача осталась бы бесплодной! То и показательно, что «своего» нет в выступлениях этих. Пусть и бывает иногда «личное», оно так и вносится, придавая словам святителя оттенок трогательной доверчивости, как, например, упоминание в первой же проповеди его о старушке матери, покинутой им в России… Содержание слова исчерпывается предметом. Себя проповедник не видит. Он видит то, о чем он говорит, и того, кому он говорит. Все силы духа его обращены на то, чтобы, раскрыв до конца смысл Истины, являющейся предметом слова сделать ее достоянием тех, к кому слово обращено. Вот, например, слово, сказанное некой брачущейся чете. Раздается неожиданно из уст строгого монаха, главы местной Церкви, хвалебное истолкование возвышенной духовной красоты брака и таким теплом проникнуто оно, что не могло не отложиться в сердце счастливой четы, как отеческое практически-жизненное напутствие. Чтобы смочь так говорить, надо проникнуться самозабвением христианским, которое ап. Павел выразил в изречении: «всем бысть вся»!

Там, где дело идет о себе, надо уметь видеть только себя: довольствуйся своими грехами! учил один великий Авва. Там, где дело идет о другом, надо, напротив того, уметь совсем не видеть себя! Так сумеешь ты увидеть человека во Христе, и сказать и сделать ему во Христе нужное. Это ведь и есть дар христовой любви. Им обладал будущий Патриарх. Идти навстречу каждому, во Христе облобызать его, всем сердцем углубиться в то, что составляет содержание этой встречи и выразить его, являясь как бы живым словом Церкви — вот каким смотрит на нас Ангел Американской Церкви со страниц маленьких тетрадочек, в которых воспроизведены его слова той эпохи.

Ангел церкви! Это наименование может быть отнесено к каждому епископу, но редко, когда оно исчерпывает человека, как это мы видим в образе будущего патриарха. Он не вносит страстности в то, что он делает. Солидная степенность, присущая ему с отроческих лет, а в академические годы побуждавшая товарищей шутливо называть его «патриархом» и встречать его каждением, была не свойством его внешнего облика, а естественным выражением внутреннего человека. Он живет в мире, но он не жилец его. Он пришлец. Внутренний мир Патриарха Тихона поймет лучше всего тот, кто усвоит существо философии жизни, выраженной в 118 пс. Царя Давида. Все мы знаем первые слова его: «Блажени непорочнии…» Они связаны с заупокойной службой. Но не все мы знаем, что читается этот псалом на каждой полунощнице! Он может произвести впечатление тавтологии на человека мира сего, но он дает неисчерпаемый материал для созерцания душе, от мира уходящей, а тем паче уже подлинно ушедшей. Темой его единственной является неустойчивое равновесие, которое неустанно должен поддерживать в себе человек, носящий земную плоть, но имеющий очи устремленными к Богу и готовый отойти к Нему. Этот псалом, будучи заупокойным, вместе с тем лучше всего выражает то, как должен мыслить в чувствовать монах.

Отношение к людям и вещам Патриарха Тихона всецело укладывается в рамки этого псалма! Всему доброму он сочувствует, от всего недоброго отвращается. Но где его место на карте идейно-общественных взаимоотношений? Мудрено было бы его найти! Он готов быть со всем, но способен быть и против каждого. Причастник аз есмь всем боящимся Тебе и хранящим заповеди Твоя. Вот стих псалма, которым мог бы быть эпиграфом его деятельности. Прочной и твердой связи с чем-либо, что могло бы наложить на него определенный штемпель, у него нет. Это придает известную бескрасочность его фигуре, обрекая ее на незаметность. Но это не понижает ее морального веса, ибо в основе этой «несовременности» лежит не пассивность или уклончивость, а некая неотмирность, отепляемая даром живой любви, ему присущим.

Меняется внешняя обстановка, в которой приходится действовать молодому иерарху, — он остается тем же. Нет широких планов, нет грандиозных задач, нет слишком тесных и обязывающих связей с прошлым, нет нарочитых заданностей в отношении будущего. Он Ангел Церкви, с рассудительной скромностью ограничивающий кругозор свой выполнением того, к чему зовет его в данный момент положение Ангела Церкви. Так было в Америке. Так стало в Ростове, куда он был перемещен уже в сане архиепископа и где так же снискал в общую любовь и уважение. Так было в Вильне, где застала его война. Так утвердилось в Москве, куда он эвакуировался вместе с епархией, привезя с собою мощи литовских мучеников.

Трудно говорить об его «карьере». Он никогда не на виду, не в первых рядах, не на языке у всех. Но для своих он — на месте, он свой. Он о большем не помышляет, и никто рядом с ним лучшего не желает. Меньше всего о «карьере» думает он сам. Вот, в частности, где с особой силой обнаруживается его «русскость». Ведь и Россия никогда «карьеры» не искала и не делала. Она и росла то в процессе, напоминающем рост растения, без прямого участия воли к тому, непроизвольно. Можно даже больше сказать: против своей воли! Скромно разрешала текущие задачи, не помышляя ни о каких экспансиях, не строя никаких завоевательных планов и принимая свой чудесный рост, как удел Богом указанный, как трудное и ответственное послушание. Так и Патриарх Тихон! Не видим мы ни личной воли, заданности, устремленности, ни торопливости, ни обдуманной програмности. Все течет само собою, а дело будущего Патриарха — в согласии со своей архипастырской совестью выполнить то очередное, что ему указывается его должностыо.

Так и «дотекла» его жизнь до момента, когда он, неожиданно для себя и для других (о его кандидатуре загодя никто не помышлял!) оказался Митрополитом Московским — первым выборным, пореволюционным! Так оказался он, по должности, первым лицом Московского Собора. Так, неожиданно опять-таки для себя и для других (ибо и здесь об его кандидатуре никто загодя не помышлял!), оказался первым, по восстановлении Патриаршества, Патриархом Московским и всея России — которому Господь судил стать и последним…

И вот, степенно-скромный Вася Белавин, которого любовно-шутливо встречали иногда каждением товарищи по академии, — Патриарх! Степенно-скромно принимает он и теперь свое высокое звание. Что несет оно ему, чего от него потребует, к чему приведет — не утаено от него Богом. Печать старости внезапно ложится на его облик, скорбные складки бороздят его чело, уходит куда-то ласка его углубившихся глаз, исчезает привычно-приветливая полуулыбка уст, чтобы только потом вернуться и снова смягчить его осветившееся новым светом лицо. Покорно принимает он свой удел. Но какими словами встречает весть об избрании? Он именует ее «свитком, на котором написано Плач, и стон, и горе», тем свитком, который должен был съесть некогда пророк Иоиль. Он вспоминал Моисея, как он говорил Богу: для чего ты мучишь раба Твоего?.. не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня. Он уподобляет предстоящее ему попечение о всех церквах Российских — умиранию за них во вся дни!

А когда в Успенском Соборе, окруженном крестными ходами, вышедшими со всех московских храмов, ему, возведенному уже на патриарший престол и облеченному в патриаршие одежды, вручается жезл Святителя Петра, то, прославляя Бога за дивное это, Богом устроенное возвышение его, смиренно ему противопоставляет он свою немощь. «От сознания сего — священным трепетом объемлется ныне душа моя … Кто же я, Господи. Господи, что ты так возвел и отличил меня?» Он просит Бога даровать ему сердце разумное, согреть его любовью, а заключает слово так воспринятым им велением Божиим.

«Господь как бы говорит мне так: «Иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская Земля! — Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец, поистине жалких. Паси их, и для этого возьми жезл сей, жезл благоволения. С ним потерявшуюся — отыщи, угнанную — возврати, пораженную — перевяжи, больную — укрепи, разжиревшую и буйную — истреби, паси их по правде»!

Став Ангелом Всероссийской Церкви и заняв трон, стоявший осиротелым двести лет, Патриарх Тихон видит пред собой Россию, потерявшую, по грехам своим, Царя. В одиночестве воплощает он ее великое и святое прошлое. Государство уже не в помощь ему, в облике Православнаго Царя, стража Церкви, — а против него, в облике нечестивых богоборцев, возглавивших Россию…

За кем пойдет народ?..

Верный себе, Патриарх Тихон видит себя и здесь только Ангелом Церкви! Государство оторвалось от церковного русла — Церковь имеет свою жизнь! Забота Патриарха направлена на то, чтобы продолжать окормлять эту жизнь, блюдя ее целостность и чистоту. За чужое не берется Патриарх, но свое ведет ровно и четко. Церковь есть Церковь. Она святится своей святостью. Она должна быть готова кровью ее запечатлеть. Благословение Патриарха почиет на проявлениях церковной жизни — пусть это повело бы к исповедничеству и мученичеству, раз это обусловлено действиями власти, завладевшей Россией. Патриарх прямо зовет к этому — вместе с собою!

Жива ли Россия, как народно-государственное целое? К смерти ли грех? Способна ли она омыть слезами покаяния ею содеянное, и тем бывшее сделать прошлым, изжитым, преодоленным, искупленным?

Нельзя без волнения читать призыв к покаянию Патриарха, обращенный им к народу пред Успенским постом.

— Еще продолжается на Руси эта страшная и томительная ночь, и не видно в ней радостного рассвета… Где же причина?.. Вопросите вашу православную совесть… Грех… — вот корень… болезни… Грех растлил нашу землю… Грех, тяжкий нераскаянный грех вызвал сатану из бездны… О, кто даст очам нашим источники слез!.. Где ты, некогда могучий и державный русский народ?.. Неужели ты не возродишься духовно?.. Неужели Господь навсегда закрыл для тебя источники жизни, погасил твои, творческие силы, чтобы посечь тебя, как бесплодную смоковницу? О, да не будет сего! Плачьте же, дорогие братья и чада, оставшиеся верными Церкви и Родине, плачьте о великих грехах вашего отечества, пока оно не погибло до конца. Плачьте о самих себе и о тех, кто, по ожесточению сердца не имеет благодати слез».

От заблудшего народа ждет Патриарх покаяния. От чад Церкви, оставшихся верными, исповедничества. Каким же лицом обращен он к безбожной власти?

19-го января, накануне возобновления работ Собора, провозглашает Патриарх — лично от себя! — анафему безумцам, творящим сатанинское дело. Для Ангела Русско-Православной Церкви не нужен и тут авторитет Собора: какое иное слово может исходить от него по адресу власти, своей прямой задачей ставящей борьбу с Богом? Это не акт борьбы, это открытое, громогласное, внутренне-оправданное, а потому и неотменимое, раз и навсегда провозглашенное обозначение духовной природы Советской власти. Государство не просто отделилось от Церкви: оно восстало против Церкви! Поскольку Церковь видит перед собою в рядах богоборцев людей, формально к ней принадлежащих — что сказать может она им, как не это слово, грозное для тех, в ком еще не умерла окончательно церковная совесть, предостерегающее тех, кто лишь по недомыслию способен пойти за безбожниками.

Не оставляет Патриарха упование на то, что и в их среде возможно еще покаяние: и к ней обращает он слова обличения и увещания. Но постепенно и очень быстро атмосфера переходности и неустойчивости сменяется постоянством окончательно утверждающегося «нового порядка»! Невероятное и непредставимое становится реальностью!

Что делать Патриарху? Уходить с теми, кто покидает Россию, ставшую «красной»? — об этом и помыслить не мог бы Патриарх, даже если бы это было практически осуществимо: Ангел Церкви должен делить ее судьбу! На поход государства против Церкви ответить провозглашением похода Церкви против государства? Не значило ли бы это облегчить безбожной власти ее задачу истребления верующих? Попытаться найти с этой властью общий язык? Не значило ли бы это предать Христа?

Нигде и никогда свойства Патриарха Тихона так не помогли ему найти единственно верное решение, отвечающее единственной, неповторимой, совершенно новой, внешней обстановке, в которой он себя увидел как Ангел Церкви Российской! Он сумел принять действительность такой, какая она была!

Церковь обречена жить в стране, находящейся во власти сатанистов! В чем может быть ее задача — единственная? ОСТАТЬСЯ Церковью: претерпевая удары, унижения, преследования, гонение, не отвечая на них ничем иным, как только твердым стоянием, ничем не поступающимся. Государство безбожно? Пусть! Церковь — в своей принципиальной отдельности от него! — остается Православной! ЛЮДИ — не исключая Патриарха! — не могут не быть в общении с безбожниками, владеющими государственной властью, распоряжающимися страною. Но ЦЕРКОВЬ их не знает и знать не хочет. Церковь живет своей жизнью, независимой от безбожной власти, недоступной для ее служителей, закрытой от них и для них, — что бы безбожное государство ни делало с деятелями ее!

Так начинается борьба, существо которой не укладывается ни в какие привычные и понятные понятия и рамки: борьба, которая не ставит себе никаких практически-положительных задач! борьба, которая выражается только в стойкости перенесения ударов! борьба, которая даже в обороне исключает активность!

Одно лишь первохристианство способно дать материал для уяснения природы этой борьбы, с той, однако, великой разницей, что в то время языческое государство своими преследованиями лишь способствовало благовестию Истины, пространственно расширяя поле деятельности Апостолов ее и обнаруживая внутреннюю мощь торжествующей Истины, овладевающей миром. А теперь мир являл картину отступления от этой во всех концах его восторжествовавшей Истины! И на это отступление чем могла ответить Церковь, если не одним только — уходом в пустыню…

Отсюда историческая задача Патриарха Тихона, как Ангела Русской Православной Церкви, первой очутившейся пред лицом этого впервые в истории обнаружившегося явления…

Впрочем, не точно здесь применение слово «историческая», ибо поскольку это было так, на Патриарха Тихона выпадала задача действовать в перспективе конца истории. Всегда-ли и до конца сознавал это Патриарх? Едва-ли. Но он оказывался на уровне своей задачи и действовал в соответствии с нею: ибо он действовал, как последний Патриарх, воспринявший наследие России из рук последнего Царя.

Разве мог бы иначе Патриарх, с его несравненным авторитетом, не вложиться в борьбу с красными, весь этот авторитет бросив на весы, казалось, уже склонявшиеся на сторону белых? Раз этого не сделал Патриарх, значит, не видел он исторически — живого будущего вне Церкви!

Что же оставалось делать Ее Ангелу? Одно лишь: прикрывать своей личностью уход Церкви в пустыню!

Это и делал Патриарх.

Он не форсировал этого процесса — напротив того! Он всячески замедлял его, отступая под напором большевиков пядь за пядью, как бы выжидая каждый момент: не изменится ли историческая перспектива, не открывается ли где путь для исторического будущего? Личная его уступчивость шла до того предела, где она переставала быть личной, а уже связывала бы и Церковь. Он лично шел на признание сложившихся фактов, создавая видимость уступки им. И это была борьба — в крайних ее формах. Все готов был попустить в отношении себя — Патриарх, — лишь бы нетронутой была Церковь, лишь бы оставалась обеспеченной внутренняя независимость Церкви от советской власти. Вот где лежала граница уступчивости Патриарха — непереходимая. За нею то и открывалась для Церкви неизбежность ухода ее в пустыню…

Восстанавливать ли отдельные этапы многолетнего мученичества Православной Церкви, нашедшего свое средоточие в личности Патриарха, так и воспринятого Исповеднической Россией, как ее живое воплощение? Как непередаваемо и неповторимо то, что пережила Россия за эти годы, так непередаваемо и неповторимо и то чувство, которое испытывала Россия в отношении своего Патриарха. То не была популярность, слава, обаяние личности. То не было и благоговение перед святостью и преклонение пред силой чудотворения, которыми окружена была личность о. Иоанна Кронштадтского, при всей видимой схожести встречи народом того и другого. Патриарх Тихон являл народу своей личностью радость сознания себя в Церкви! Отсюда ликование при непосредственном лицезрении его, принимавшее формы стихийного торжества чисто-пасхальной настроенности. Отсюда тихая радость одного лишь сознания, что он ЕСТЬ. В Патриархе Тихоне, как в фокусе, сосредоточилось самое бытие Церкви.

Борьба с Церковью в России в период Патриаршества — не преследование лиц, не разрушение и изъятие ценностей, а именно борьба с Церковью, имеющая задачей уничтожение ее или овладение ею — свелась к поединку немощного старца, закрывавшего собою Церковь, с богоборческой государственностью, намеревавшейся истребить ее, а если нет — то так или иначе, но проникнуть в нее, покорить ее.

Не было в этой борьбе у Патриарха загодя составленных стратегических диспозиций и планов. Его тактика всецело определялась действиями противника.

Поскольку борьба большевиками велась в лоб — силою оружия, преследований и пропаганды, — тактика Патриарха была проста: на каждом участке фронта он уходил без боя, уступал и отступал, везде и во всем, вплоть до момента, когда все привходящее было без остатка устранено и когда наглядно для всех, и для участников борьбы и для наблюдателей, обнаруживалось, что Церковь — жертва, ведомая во имя Христа на заклание.

Вспомним совет преп. Сергия вел. князю Димитрию Донскому: уступать и удовлетворять во всем Мамая, пока дело не коснется Церкви — и только тогда вынуть меч. Теперь не было того меча, который бы мог получить благословение Патриарха! — Что же оставалось делать, дойдя до предела уступчивости? Идти на крест!

Связь с белым движением, прикосновенность к монархическим течениям, общение с заграницею — от всего может и должна в данных условиях быть очищена Церковь, что носит малейший оттенок гражданской политики. Имущество? Все можно отдать, на чем не лежит печать святыни. И вот, доведя в каждом столкновении, будь то частный эпизод или принципиальное домогание Советов, уступчивость Церкви до этого крайнего предела, Патриарх раскрывал подлинное лицо обеих сторон. Борьба? Ее не было! Каждый русский человек и весь мир могли видеть, кто были «сторонами» этой, якобы, «борьбы»: палач-сатанист заносил нож над жертвой Христовой! И когда «конфликт» был доведен до этой своей внутренней сущности, тут Патриарх готов и сам был идти на крест — и благословлял на это свою паству.

Чтобы увидеть Патриарха во весь его духовный рост, надо перенестись в камеру суда, в которую превращен был громадный зал Политехнического музея в Москве, куда Патриарх был введен, неожиданно для всех, в качестве свидетеля на процессе 50 маститых пастырей, обвиняемых в сопротивлении изъятию церковных ценностей. В ответ на вопрос, не призывал ли он народ к неповиновению властям, Патриарх отвечал:

— Власти хорошо знают, что в моем воззвании нет призыва к сопротивлению властям, а — лишь призыв сохранить свои святыни, и во имя сохранения их просить власть дозволить уплатить деньгами их стоимость и, оказывая тем помощь голодным братьям, сохранить свои святыни.

— А вот этот призыв будет стоить жизни вашим покорным рабам!

И председатель картинным жестом указал на скамьи подсудимых.

Благостно-любящим взором окинул старец служителей алтаря и ясно и твердо сказал:

—Я всегда говорил и продолжаю говорить — как следственной власти, так и всему народу, что во всем виноват я один, а это лишь моя Христова армия, послушно исполняющая веления ей Богом посланного главы. Но если нужна искупительная жертва, нужна смерть невинных овец стада Христова — тут голос Патриарха возвысился, стал слышен во всех углах громадного зала, и сам он как будто вырос, когда, обращаясь к подсудимым, поднял руку и благословил их, громко, отчетливо произнося: — Благословляю верных рабов Господа Иисуса Христа на муки и смерть за Него.

Подсудимые опустились на колени.

Полное безмолвие воцарилось в зале. Смолкли и судьи и обвинители…

Допрос Патриарха был окончен. Снова благословил он и подсудимых, и поднявшуюся благоговейно толпу и в сопровождении своего конвоя, вышел из залы суда.

Заседание в этот вечер не продолжалось.

Как известно, предрешенный приговор отменен не был. 18 человек приговорено к расстрелу. На предложение просить о помиловании, от их лица отказался от этого, произнеся горячую речь, настоятель Охотнорядской церкви прот. Заозерский. Окончив свою речь, он снял с себя наперсный крест и рясу и передал своим двум девочкам, тут же сидевшим со старушкой-няней в первом ряду.

На утро их вывели на казнь. Народ ждал их на площади. Они шли с пением Христос воскресе. Растерявшаяся стража не знала, что делать с толпой, бросившейся к ним. Им целовали руки, полы одежды.

Появился грузовик с красно-армейцами. Смертников побросали в них и увезли…

В это время Патриарх был в заключении. Начиналась новая фаза борьбы: не в лоб только били теперь большевики, в глубокий тыл заходили они, чтобы там поднять восстание, а одновременно в центре водворяли самозванную Церковь.

Изъяв Патриарха, Советская власть вызвала к жизни громадное движение внутри Церкви, объединившее не только явных большевицких слуг в рясах, но и все то духовно-нестойкое,- что готово было пойти на удочку «обновления» Церкви, якобы укладывающегося в рамки революции и ее самое обращающего на пользу Церкви. Страшный соблазн, принимавший разные, и предельно-грубые и изощренно-тонкие формы…

А рядом и одновременно шло другое… Сооружался подлог церковной иерархии!

Пока Патриарх стоял во главе Церкви, он уже почти не управлял ею, будучи связан советчиной, как были связаны ею и местные органы Церкви. Все шло благодатным самотеком: одним духом жила Церковь на всем необъятном пространстве России! Внешне разобщенный иерархический аппарат сохранял внутреннюю цельность, укладываясь в рамки долголетней инерции, ничем внешне не нарушаемой. Кого имела против себя Церковь в каждом данном месте? Представителя Чека! Круто менялась обстановка с того момента, как возникал церковный центр, действующий внутренне-согласованно с Советской властью, а на местах приобретающий церковный орган, формально от имени Церкви действующий, но также внутренно связанный с Чека. Верующая Россия была, однако, совершенно неподготовлена к тому, чтобы начать организованный уход в пустыню, как произошло впоследствии в 1927 году, когда возникла та же обстановка уже непоправимо. Распластанной лежала Православная Россия, жертва обновленцев, захвативших аппарат церковного управления.

Сердце Патриарха чуяло, что происходит в его отсутствии. Ни в чем не уступив обновленцам, он помог большевикам выйти из тупика, в который они сами с ним зашли. Боясь встретить в нем второго Гермогена, они не решались на крайние меры. Вместе с тем, мировое общественное мнение было возбуждено в такой мере, что большевики видели себя вынужденными проявлять нарочитую осторожность по отношению к Патриарху. Они готовы были выпустить его. Патриарх облегчил им это, допустив опубликование от его имени заявление, отрицающее всякую мысль его об активном противодействии Советской власти.

Свершилось чудо! Весть, что Патриарх на свободе, развеяла мгновенно кошмар, нависший над Россией. Сознание вернулось в обморочное тело Русской Церкви. И если только-что малое-малое стадо теснилось около сохранившейся в неповрежденном виде иерархии «тихоновской», то теперь в ничтожном меньшинстве оставались обновленцы, покинутые повсеместно и паствой и пастырями, со стихийной силой устремившимися к Патриарху. И тот самый Сергий, который, войдя в ряды обновленцев, выступил уже тогда лидером церковников, склонявшихся к злому компромиссу с богоборческой властью, должен был теперь, в ряду других, ценой публичного покаяния в своем грехе против Церкви и народа, возвращать себе митрополичий клобук…

Борьба продолжалась — и в новых и в старых формах. Обновленчество, правда, отошло в тень, но оставалось силой, ждущей лишь случая, чтобы проникнуть в состав Церкви и тем самым открыть ход туда большевикам. Большевицкий террор облекся в прежнюю форму эпизодических и единичных преследований, которые, больно поражая людей, не угашали церковной жизни, а, напротив того, лишь поддерживали ее огонь. Церковь цвела…

Что это стоило Патриарху — знало лишь его бедное сердце.

Самообладание его было поразительно. Известен эпизод в начале его патриаршего служения, когда пришло известие об угрожающем ему аресте со стороны матросов, едущих для этого из Петербурга. Можно вообразить переполох в окружении Патриарха! Под утро пришло известие, что матросы на вокзале. Взволнованный келейник будит Патриарха: тот просит не мешать ему спать и поворачивается на другой бок. Самочинно приехавшие матросы уехали, даже не высадившись из вагонов… Этот эпизод, оставшись без последствий, показал, однако, какому риску подвергается личность Патриарха — и тогда же, побуждаемый соборянами, Патриарх составил акт указывавший порядок преемства на случай его выбытия…

То, что в данном случае привлекло встревоженное внимание окружающих — стало повседневностью для Патриарха, переживаемой им, поскольку он считался находящимся на свободе, в течение ряда лет… Можно представить себе, как должно было отзываться даже на его нравственно-могучей натуре бессменное напряжение, вызываемое постоянным общением его с мучителями, которые, к тому же, держали его в состоянии террора угрозами, — не ему лично — к ним был глух Патриарх — а опасением за свою Христову Армию …

Теперь, выпустив Патриарха, большевики положительно сжигали его на медленном огне моральных истязаний. Есть, однако, основание думать, что этим они не ограничились.

Не раз пытались большевики оборвать насильственно жизнь Патриарха. Известны покушения на него, одно из которых кончилось трагически для келейника Якова Полозова, убитого на пороге патриаршей кельи. Поняв, что сломить они Патриарха не смогут, и видя, что личность Патриарха, закрывая Церковь от внешнего захвата, не дает развиваться и внутреннему разложению, большевики прервали его жизнь образом, лишенным демонстративности, но все же не исключавшим возможность проверки их действий: они ввели отраву под видом обезболивания больного зуба.

Сопоставляя события, можно придти к заключению, что убийство Патриарха входило в состав сложного замысла, который должен был привести к осуществлению предрешенного большевиками захвата Церкви, в свое время сорванного выходом Патриарха из заключения.

Большевики вымогали у Патриарха, во время нахождения его в больнице, подпись под заявлением, которое должно было уже означать внутреннюю капитуляцию пред Врагом. Возвращение Патриарха из больницы в место его обычного пребывания, в Донской монастырь, должно было, по замыслу большевиков, быть сопряжено с опубликованием декларации, близкой, по существу, той, которая была в 1927 году выпущена митрополитом Сергием. В этой декларации говорилось уже не о том, как лично Патриарх относится к Советской власти и является ли он таким или иным ея врагом, а возвещалось начало нормального сотрудничества Церкви с советской властью и выражалось упование на возможность легального существования Церкви, допущенного этой властью и открывающего Церкви возможность выполнения жизненных ее задач …

Подписанием этой декларации Патриарх отдал бы Церковь во власть соблазну «легализации», которым Советская власть настойчиво уловляла церковных деятелей в свои сети и который был очень силен — можно сказать, прямо висел в воздухе. Однако, вырвать подпись у Патриарха под этим документом большевикам не удалось. Вот тогда-то, надо полагать, и решено было пресечь его жизнь, а преемнику его этот самый документ был предъявлен — снабженный подписью покойного Патриарха: мертвые не говорят!

Но на воре шапка горит! Подлог был сделан второпях и следы его были наглядны. В документе, предъявленном от имени преемника Патриарха, митроп. Петра, и митроп. Тихона (Уральского) в московские газеты, были несообразности, частичное удаление которых при перепечатке в провинции только подчеркивало подложность документа.

«Предсмертное воззвание Тихона. Текст воззвания, переданного в день смерти Патриархом Тихоном своему ближайшему помощнику митрополиту Петру для обнародования». Вот под каким заголовком был опубликован этот документ в Харбинской большевизанствующей газете. В тексте, вопреки указанию на то, что воззвание воспроизводится полностью, было однако сделано существенное опущение. В нем отсутствуют вводные слова, которые мы читаем в воззвании, как оно было опубликовано в Москве. Вот как там начиналось оно: «Ныне мы, милостию Божиею оправившись от болезни, вступили снова на служение Церкви Божией…» Как могла эта фраза оказаться в документе, вызванном ощущением близкой кончины! Выходит, напротив, что Патриарх не только не ждал кончины, а, подписал документ в предвидении вступления в управление Церковью. Но тогда как этот документ оказался в руках не сотрудников Патриарха, а чекистов, будучи получен митроп. Петром от них и притом уже после погребения Патриарха! Загадочность происхождения документа усугублялась тем, что в нем наблюдались странности, обособляющие его от, всех других документов, подписанных Патриархом. Ни в одном патриаршем послании не говорится: «Божией милостью, Тихон, Патриарх Московский и всея Российския Церкви», как это мы читаем в «завещании». Везде Патриарх о себе пишет так: «Божией милостью Тихон, Патриарх Московский и Всея России». Равно и подпись не обычна. Никогда не было подписи: «Патриарх Тихон», а везде мы читаем: «Смиренный Тихон, Патриарх Московский и всея России». Знаменательно и то, что документ помечен Донским монастырем, тогда как мог быть подписан только в больнице.

Это относительно мелочи, но на мелочах и ловятся мошенники.

Спрашивается: почему же митроп. Петр согласился покрыть подлог, не опротестовав его? Это было не так просто! Подпись-то была на лицо! Главное, однако, то, что при наличных обстоятельствах объективный вред документа сводился к нулю: подложность говорила за себя, и никакого резонанса, для Церкви вредного, он не возымел. Пусть, по настоянию большевиков, от имени митроп. Петра и Тихона (Уральского), то-есть тех лиц, которыми был передан (или от имени которых был передан) в редакцию подложный документ, было напечатано в тех же газетах удостоверение его подлинности — это лишь утвердило церковное общество в мысли обратной.

Самое же содержание документа, вместо того, чтобы оказаться, как то, очевидно имели в виду большевики, скользящей скалой в направлении пленения Церкви, получило значение программы, поставленной большевиками, но ими недостигнутой. «Завещание» Патриарха Тихона выражало не то, что внушал Церкви Патриарх, а то чего ждали от него большевики — и чего не получили, так как Патриарх, не дав подписи, смертью запечатлел свой отказ от нее.

Вот чего не делайте, если бы пришлось даже на смерть идти вам! — вот что говорило церковному сознанию заведомо неподписанное Патриархом предсмертное завещание, опубликованное от имени Патриарха большевиками, его умучившими.

Все знают, во что превратились похороны Патриарха и чем стал его гроб. Это было скорее прославление, чем погребение… Торжество вечной жизни являла эта смерть. Она не только не означала прорыва церковных стен для проникновения туда Врага. Напротив того: гроб Патриарха закрывал намечавшуюся было брешь. Для того, чтобы пойти по пути рокового для Церкви сближения с советской властью, надо было не следовать заветам Патриарха, а, напротив, переступить через его гроб!

Ускоренная большевиками смерть Патриарха не только не ускорила процесса овладения большевиками Церковью, — она приостановила его, спасительно ударив но церковному сознанию: бытие Церкви отожествилось уже не с живой, но смертной личностью Патриарха, а с бессмертным образом Ангела Церкви Русской Православной, вознесшегося к Престолу Божию. Смертью Патриарха завет его жизни был сделан неумирающим. Не побежденным уходил Патриарх, а победителем, оправдав слово Божие, что врата адовы не одолеют Церкви, и это неодоление на будущие времена отожествив с верностью его имени, отныне запечатлевшемуся в наименовании Церкви, противостоящей Злу большевизма — «тихоновской»!

+ + +

Знаком нашего времени является Ложь. Она пытается окутать и светлый облик последнего Патриарха, стремясь, и подменить смысл его действий, и исказить самый его облик. Надо ли удивляться этому, если самое Имя Христа не ограждает от Лжи: вспомним предостережение Господа нашего против лжехристов! Не обман, а подлог есть основная форма действующей сейчас в мире Лжи: вспомним и то, что самое слово «анти-христ» не только значит противник Христа, но и подменяющий Его. «Анти» значит не только «против», но и «вместо» (антиминс, антидор, антипасха). Там где враг не ведет открыто борьбу «против» Христа, он ведет работу более тонкую, подменяя Христа. Если Русь подъяремная видит пред собою и претерпевает над собою открытое богоборчество, то Русь Зарубежная по преимуществу испытывает соблазн «вместохристианства»: на отношении к нему и проверяет Господь верность тех, кто имеет великое счастье, но и великую ответственность нести послушание свободы.

Пусть Ангел Церкви Православной переместился из Церкви воинствующей в Церковь торжествующую; он не покинул ее! Никто не заменил Патриарха Тихона, и никто не способен его заменить в условиях переживаемого времени. Преемников у него нет, а есть только блюстители его места и хранители его заветов. Обозначенная его именем Церковь призвана оставаться верной подлинному Патриарху Тихону и блюсти подлинные его заветы: этим определяется ее путь.

Но кто может быть лучшим спутником и каждого из нас в выполнении нашего послушания свободы, как не Патриарх Тихон? Ангел Церкви да будет и ангелом-хранителем каждого из нас, ведущим нас ко спасению через верность Церкви, носящей его имя.

Обеспечит ли это нам благополучие здесь на земле. Не к этому зовет и не это обещает нам имя Патриарха Тихона. Напротив того, оно звучит иным призывом, который должен, при одном произнесении этого имени, проникать в наше сердце: призывом к исповедничеству, хотя, быть может, и совершенно в иных формах, чем те, которые, при жизни его, обрели его благословение и привели и его самого и многих верных чад Церкви к мученичеству.

Остережемся того, чтобы подменить этот призывный смысл, заключенный в имени Патриарха Тихона, иным: не станем участниками подлога, совершенного над его посмертной волею, якобы отвергшей все его прижизненное стояние на страже Церкви. Но не будем проявлять и неосмотрительной торопливости. Церковь, в лице Святых Отцов, не зовет своих чад опережать события, ускорять их ход, спешить с обнаруживанием своего исповедничества. Рассудительность остается неизменно высшей православно-христианской добродетелью. Путь жизни Патриарха Тихона есть урок святоотеческой разсудительности. Примем его, — но примем чистым сердцем, не превращая лукаво тактику защиты Церкви от Врага в принцип соглашательства с ним.

Оставаясь послушливыми чадами «тихоновской» Церкви, блюдя верность тихоновским заветам, смиренномудро подражая и его тактике — мы найдем путь спасения, отвечающий лукавой природе нашего времени. Если История не кончилась, мы принадлежим к тому зерну, из которого она только и может вновь прорасти, связав оборвавшуюся цепь времен со святыней исторического прошлого. Если же и дальше неизменной останется настоящая перспектива, не оставляющая места живому историческому будущему, то святой звук тихоновского имени обозначит нам направление нашего пути и в продолжающемся, уже в мировом плане, развертывании ухода Церкви в пустыню…

Не будем угадывать сроков, не будем предрешать событий, не будем проникать своим дерзновенным взором в то, что словом Господним обозначено, как недоступное нашему ведению. Бдите — сказал Господь. Звук имени Патриарха Тихона влагает в этот завет Господа нашего смысл точный и ясный — только бы сохранить нам неповрежденным наш внутренний слух…

1950 г.

Источник

Страх ощутило это человечество, как свободное, так и то, которое хотя бы в ничтожной степени, но все же ощутило свободу, как нечто и для него не окончательно чуждое.

Но — какой это страх? Спасительный ли это страх? Вот в чем вопрос!

Есть два вида страха. Один — панический, лишающий человека способности разумно, осмысленно действовать. Он получает наиболее действенное выражение — в бегстве, часто совершенно бессмысленном. А то страх этот вызывает нечто близкое к параличу — застывает человек и становится беспомощной жертвой той силы, которая сумела вызвать такой перед собою страх. Другой вид страха — разумный. Высшая его степень в плане спасительности есть страх Божий.

Страх Божий имеет три стадии.

Первая стадия носит именование рабьего страха. Это — страх пред тем наказанием, которое ждет нераскаянного грешника. Вторая стадия носит наименование страха наемничьего. Это — страх утратить ту награду, которая ждет угодивших Богу. Третья стадия носит наименование страха сыновнего. Это — страх огорчить Отца. Если первые два страха наполнены заботой о себе — об избавлении себя от беды и об обретении для себя утешений — то последний заставляет о себе забыть, являя заботу лишь о Том, любовь к Кому заполняет сердце всецело. Страх Божий открывает нам путь в Блаженную Вечность, но первые две стадии его погашаются вхождением в Нее, ибо они — земля, пусть и обращенная к Небу, а третья вливается в Нее и сливается с Ней. Ведь в Вечности, где все бытие исчерпывается Богом, может существовать лишь то, что погружается всецело в Бога! И тут осуществляется величайшая Тайна: Богом созданный, в подобие Себе, человек сохраняет свою личность в Блаженной Вечности — исчезая в Боге! Как? Это определяется тем единственным словом, которое в Блаженную Вечность переходят из нашего обихода — ЛЮБОВЬ.

Таков страх Божий являющийся, по слову Божию — началом Премудрости. Поэтому и всякий разумный человеческий страх спасительный в какой то мере отражает в себе страх Божий, в его тройственном расчленении. Можно бояться наказания и вообще наступления всякой беды. Можно бояться потерять то или иное благо, которое имелась надежда получить. И можно определять свое поведение устремлением к Богу, о себе забывая. И, опять-таки, если первые два страха, сами по себе, никакого объективного содержания не имеют, то третий способен буквально наполнять жизнь, насыщая ее содержанием, которое имеет творческую силу максимальную, покрываясь тем же словом и понятием: Любви, — которая «сыновство» Богу превращает в «братство» с ближними.

Вот и подумаем теперь — что же представляет собою тот страх, который разлился с такой силой и широтой после оккупации Чехословакии. Увы! Мы не знаем, что испытывают отдельные сердца, но если останавливать внимание на официальных проявлениях человеческого сознания — то и следа мы не найдем высшего страха: страх «рабий» поглощает все.

Превыше всего царит страх: как бы на тебя не обрушилась эта беда! Этот страх буквально поглощает сознание до конца. О каких бы мерах воздействия, о каких бы формах реакции мы ни стали размышлять, все, что люди говорят, и все, что готовы они сделать, в конечном счете, имеет лишь одну заботу: избежать «советизации», будь то впервые возникающей, будь то лишь восстанавливающийся в полной силе там, где она уже несколько, было, ослабела.

В какой то, пока очень слабой мере, способны мы распознать и второй страх — боязнь недополучить чего либо доброго в будущем. Но тут мы непосредственно уже входим в атмосферу апостасийную, в которой ничего спасительного искать не приходится.. Если страх Божий наемничий ориентируется на будущую жизнь загробную, то тут перспектива перед нами раскрывается экуменически-антихристова. Ведь современными событиями под вопрос ставятся мечты о том благополучии, которое теперь уже организационно строится в некоем навеки утверждающемся сожительстве с коммунистическим миром, в той его благодетельной эволюции, которая имеет быть осуществляемой во все более тесной координации и кооперации обоих миров, свободного и уже коммунистически «тоталитаризованного».

Этот второй страх способен обессилить первый — упразднив всю его практическую годность в смысле сопротивления советской экспансии. Экуменические силы тут не могут не оказать огромного губительного воздействия, тем являя с предельной силой весь ужас нашей современности, когда организации церковные, имея даже иногда в своем составе, на ведущих ролях, представителей Советской церкви, оказываются сильнейшими союзниками Советской сатанократии…

Что нужно для того, чтобы страх современного человечества пред стихией советчины оказался спасительно-действенным и даже способным не только оказать ей стойкое сопротивление, но даже, при известных условиях, вызвать победоносное наступление против этого Зла? Должен этот страх, преодолев экуменический соблазн, возвыситься до своей третьей стадии, проникнувшись началом Любви братской… Другими словами, реакция против советской оккупации Чехословакии должна свестись к стремлению освободить от Советского ига людей, под него подпавших. Но для того, чтобы это можно было честно делать, нужно еще нечто, без чего фальшью все останется и ни к чему поэтому не приведет.

Сейчас привыкли в печати именовать все действия, идущие из Москвы — русскими. Россию отожествили с ее коммунистическими оккупантами. И это в такой мере, что, например, с полной серьезностью задание освободительное от Советского ига в США отожествляется с заданием освободительным национальных меньшинств от их принадлежности к целому Исторической России. Заряда хватает на то, чтобы поддерживать те движения, в основе которых лежит отделение от подлинной России. Сама же Россия, которую оставляют существовать в своей русскости, суженной до великорусскости, как бы законно отдается под иго коммунистов, якобы являющееся лишь законной стадией развития Исторической России — в ее аспекте, приемлемом для свободного мира.

А между тем, если объективно смотреть на вещи, то именно такое отношение к России является прямой поддержкой коммунистического режима в России, в той его грандиозной концепции, которая прочно вошла в состав экуменически строящегося сейчас мира. Для того, чтобы реальностью стала возможность ликвидации большевизма в России и, тем самым, освобождения мира от угрозы подпадания под иго коммунизма, надо, чтобы человечество свободное, в частности США, смогли в русском человеке ощутить своего ближнего, подмятого под страшное иго коммунизма, и своей повелительной заботой братской ощутить реальную ему помощь, во всех доступных формах этой помощи.

Вне этого, события в Чехословакии останутся лишь эпизодом в процессе экуменического объединения коммунистического и «свободного» мира.

Архимандрит Константин.

Сентябрь 1968 г.

Источник

Сделано это с целью купить мир. Рухнула надежда. Приняв уступки, коммунизм не сдвинулся ни на шаг. Если его подкопы и захваты где останавливаются, то под воздействием жестов и слов, за которыми ощущается воля к сопротивлению. Горько сознавать, что эта воля неизмеримо ярче проявляется в чудом сохранившихся скромнейших азиатских центрах антикоммунизма, чем в иных великолепных цитаделях могущества, военного и гражданского, народов европейской культуры…

Изворачивается все с большим наступательным бесстыдством змеиное лукавство зла, не встречая отпора. Пусть раздаются одинокие вещания «освободительные» — не начинают ли они звучать оскорбительной декламацией в ушах жертв, отданных на пропятие?

К счастью, не исчерпывается наглядной безнадежностью действительность. Есть и незримое. Оно в любой момент способно изменить картину мира. И в свободном мире говорят далеко не все. Молчит некая часть свободного христианского мира — не лучшая ли? В мире же подъяремном, все молчит — живое! И если видимость безнадежна в свободном мире, то не свидетельствует ли этим Господь, что будущее зреет подспудно — и, конечно, в сильнейшей степени в мире подъяремном. Почему так? По той простой причине, что там, можно надеяться, нет больше места тому, что ныне отравляет свободный мир: идеализации зла.

Крепкие кадры сатанократии, держащей человеческие массы под гипнозом насильственно навязываемых представлений — в условиях, с одной стороны, всеохватывающей организации террора и сыска, а с другой, столь же изощренной дрессуры пайком и подкупа взятками, на нитке висящими, вот то триединство насилия, подкупа и обмана, вот тот жуткий «образ правления», под действием которого ряд стран, все растущий, становится, утрачивая историческое бытие, безличной территорией грядущего антихристова царства.

То — страшная сила. Но если видимостью, в какой то момент, может оказаться позорное бессилие свободного мира, то таковой же видимостью способна оказаться, в, какой-то момент, и сила Советского Союза.

На чем же держится всякая власть, в конечном счете? На признании ее. Пусть это было связано с неким духовным оцепенением, но признала Россия Советскую власть: как иначе объяснить конечную неудачу белого движения, неизменно срывавшегося на пороге победы? Действовал тут победно в пользу Советской власти соблазн всяческой революционно-уравнительной и захватнической корысти. Взяткой нэпа, материального, купила Советская власть признание России в позднейший момент, для нее судьбоносный. Взяткой нэпа, национального и церковного, купила Советская власть признание Россией в позднейший еще, самый для нее страшный, момент. Способны ли и в будущем действовать эти, или какие иные, подкупы — пред лицом, казалось бы, уже до конца раскрывшейся личины Советского Зла? Действуют ли еще в СССР массовые мотивы вольного признания Советской власти, или длится исходное духовное оцепенение, привычно вошедшее в состав сознания, лишь как пережиток исходной злой одержимости? Вот от чего зависит будущее России и судьба всего мира. Способна ли Россия в некий судьбоносный момент едиными усты и единым сердцем воскликнуть: «С нами Бог» — отшатнувшись от распознанного, наконец, лика Сатаны, лика Антихриста?

Под каким же стягом может происходить, под пятой большевизма, объединяющее Россию духовное пробуждение? Бессильны программы политические, обещания социальные, упования материальные. Можно, конечно, представить себе, можно ждать, можно даже готовить всевозможные конкретные вспышки сопротивления. Представимы они даже — без всякого нарочитого повода! Но на провал обречены они — если не будет в них искры, способной возжечь спасительный огонь, готовый пробежать, незримыми, но уже возникшими, нитями, по всему лицу Русской Земли, охватывая ее испепеляющим наросшее на ней Зло пожаром. Никакая корысть, ни политическая, ни социальная, ни материальная, такого пожара не вызовет. Тут дело идет о ценностях духовных, которые корысти, по природе своей, не терпят. Лозунг должен прорезать советскую тьму такой, который, даже в советском застенке, способен найти покоряющий массы отзвук, задевая пусть заглохшие, пусть надорванные, пусть наглухо загроможденные, но все же живые струны горе подымающегося сердца.

Программы, сами по себе, здесь бессильны, не только отжитые, но и живые. Мечтательством поэтому является всепоглощающая забота о плодах и цветах, когда на очереди подготовление почвы и обсеменение ее. Даже легитимизм, если замыкается он в законническом формализме, здесь бессилен. Только живой образ ушедшего Православного Царства способен, овладевая сознанием России, становиться живой водой, прогоняющей злой дурман, ее обдержащий. Только живой Вождь способен превратить подсоветские человеческие массы в Русский Народ.

И не милость ли Божия, что, уходя от нас, воплотилось Православное Царство, в светозарном образе Царя-Мученика!

Беспомощна, бесплодна завистливо-горькая память о безвозвратно ушедшем царском времени. Но чудеса способна творить бескорыстно-благоговейная память о Последнем Царе, — олицетворившем лучшее, что можно представить в человеке, и отдавшем себя в вольную жертву, со своей семьей, за Россию.

Оглянемся на себя, на зарубежную действительность. Все разъединяет нас, поскольку речь начинает идти о какой либо, пусть и самого благородного пошиба, корысти. Если что рождает среди нас чувство духовного родства, преодолевающего соперничество и борьбу и подымающегося над всяческими пререканиями и спорами, то разве это не образ Царя-Мученика? Отношение к Нему делается мерилом нашего духовного роста, нашей духовной годности, нашей духовной зрелости, нашей положительной качественности.

В зачаточном состоянии наше духовное пробуждение. Ведь бескорыстно-покаянное размышление над образом и судьбой Последнего Царя — обязывает. Оно вынуждает многое, чуть не все пересмотреть в составе привычном нашего, и личного, и общественного, самосознания. — И это всех касается, — больше всего тех, кто становятся под стяг легитимизма или даже ответственно несут его. Да не подумает читатель, что призыв наш к бескорыстно-покаянному размышлению над образом и судьбой Последнего Царя есть призыв к бездеятельности, сантиментально-маниловский. Мы не отрицаем антисоветской активности — Бог в помощь! На апельсинной корке может поскользнуться Советский гигант и распластаться во весь свой гигантский рост. Но для того, чтобы такая корка попалась ему под ноги, чтобы он действительно распластался на ней, и чтобы не успел он встать и возвратить сатанократию советскую к ее прежнему могуществу, необходимо, чтобы Россия, в процессе покаянно-бескорыстного размышления над образом и судьбой Последнего Царя, созрела до такого всенародного молитвенного вопля, который позволил бы Богу-Промыслителю вернуть к жизни Историческую Россию.

Русский Православный Царь не программа и не формальный титул. Это — исторически-выношенное духовно-церковное самосознание Русского народа. Это начинает понимать и внешний мир. Восточный Обряд — не есть ли лукавое приуготовление к тому, чтобы навязать возвращающейся к жизни России нового Самозванца? В параллель фатимскому видению католическая печать выдвигает уже явившийся на Руси образ Державной Матери Божией и вводит в обиход латинства нашу молитву ей, переведенную! А яркий пример того, как чистое сознание западного человека может воспринимать образ Царя-Мученика, читатель найдет ниже, в описании видения духовно-чуткой английской девушки…

Закрыта от нас Россия. Но есть признаки того, что зреет в недрах обще-народного сознания духовное пробуждение — именно в той форме, о которой говорим мы. Разве не характерно, на фоне показного церковного благополучия, демонстрируемого с такой лукавой навязчивостью Советской властью, стихотворное издевательство над катакомбной Церковью советского поэта Твардовского, приводимое в последнем обзоре А. Ростова в «Нашей Стране»?

Есть кой-где, что верят в Бога, Нет попа.
А я и тут! Там жених с невестой ждут, — Нет попа.
А я и тут! Там ребенка берегут, — Нет попа.
А я и тут! Нет купели, есть скамья, — Нет попа.
А вот и я!

«Попом-отходником» именует советский поэт изображаемого им священника подпольной церкви Алексея, и вот какие слова влагает ему в уста:

На гумне служу обедню
Постным маслом мажу лоб;
Николай был Царь последний,
Алексей — последний поп!

Последние будут первыми в Обетованном Царстве, которое в любой момент, по самому незначительному поводу, может начать открываться нам, если вымолила его Россия в покаянно-бескорыстном размышлении над образом и судьбой Последнего Царя.

Не посрамим этого упования мы, свободно исповедующие то, что в потаенном подвиге исповедует Катакомбная Церковь.

1956 г.

Источник

14/27 мая произошел бой. «Ни один английский адмирал не мог бы выполнить невозможную задачу, выпавшую на долю адм. Рожественского» — писал за два дня до боя английский адмирал. Он уподоблял адмирала Рожественского человеку, идущему на собственные похороны… (См. последний номер «Морских Записок»).

То и есть воинская доблесть, чтобы сознательно и покорно идти на смерть, в понимании, что приносится жертва за братьев. Духовная значимость воинского подвига отсюда лишь могла дать то, что, после монашества, воинство было сословием, члены которого наиболее часто удостаивались венца святости.

Во исполнение такого подвига шла ко дну расстреливаемая японцами Российская эскадра, отвергая предложения сдачи. В полном составе, с командирами и священниками, встречала смерть команда, не помышляя даже о том, что может быть отделена судьба ее от судьбы кораблей, на которых в момент погружения в пучину победно развевался, возносясь к Небу, Российский флаг.

Пусть военные авторитеты расценивают Цусимский опыт, как основу военно — технического возрождения русского флота. Русский человек должен хранить в сердце память об этом бое, как о свидетельстве духовной мощи русского человека, пред которой склонились почтительно враги и которую сумели оценить позднейшие иностранные военные авторитеты. Жива была Россия. Свидетельствовала о том Цусима в то время, как змий-соблазнитель уже обвивался вокруг ее тела, одновременно и удушая ее и шепча в уши коварную и льстивую ложь. И если силы ада с таким рвением ополчались против России, то именно потому, что страшна была им Россия. Страшна чем? Именно духовной жизнеспособностью, которая, являясь опорой ее мощи военно-государственной, и делала Россию удерживающей силой вселенского значения.

Пусть была поражением Цусима: она свидетельствовала о непобедимости. Так и выходила Россия из войны — вопреки уступкам Портсмута, сделанным не потому, что то вынуждали военные успехи Японии, а потому лишь, что обессилена была Россия гражданская. Революцией обессилена — и не столько ея успехами, как потакательством ей, яд чего проникал в широчайшие и высочайшие круги русского общества.

Притаился змей Революции. Не был убит он, а только ослабил силу своих губительных объятий— как бы не стало их. Только террористические акты свидетельствовали о неусыпающей активности Революции. Сила же ея натиска получала теперь выражение в коварной и льстивой лжи, которая не нашептывалась уже, а полным голосом вещаема была со столбцов газет, с университетских кафедр, — чуть не с амвонов…

И все же живой оставалась Россия! В Царе находила она олицетворение, в сияюще-православном облике о. Иоанна Кронштадтского являла себя, в прославлении преп. Серафима получала всенародное выражение. Грянула Великая Война. И разве Российское воинство не явило мощи духовной? Не были ли достойным повторением Цусимы неудачи в Пруссии, спасшие Францию от разгрома? И не шла ли Россия, чрез неудачи, к концу ПОБЕДОНОСНОМУ? Вполне и во всех отношениях подготовленное весеннее наступление 1917 года несло поражение Германии неотвратимое. Было так. Но сила коварной и льстивой лжи вошла уже в сердце России, найдя доступ и в военную среду, соприкасавшуюся слишком тесно с жизнью гражданской. И так лишь могло произойти то, что жалкие уличные беспорядки в столице, инсценированные как якобы «голодный бунт», не только не были подавлены мерами военно-полицейского усмирения, но прокатились по стране — даже в условиях мировой Войны материально преуспевавшей! как праздничный клич, зовущий к отказу от труда, от подвига жизни, от подвига доблести военной и гражданской, от простого выполнения долга. И в каком то мечтательном полусне восторженно обнимались русские люди, и с развернутыми революционными флагами и плакатами высыпала на улицы Русь — в тот момент, когда требовалось последнее усилие, чтобы, сохранив свое историческое значение в мире, могла Россия вновь водрузить стяг св. Георгия Победоносца над обновленной победами страной. На высоте военного, гражданского, экономического расцвета, равных которым не знала русская история — рушилась Россия.

И было так потому, что изменила себе Россия, изменила своему историческому долгу, забыла Бога, отреклась от себя, как Православного Царства. И вот уже скоро сорок лет Россия в духовном обмороке. Не смерть то. Но успел так обвить Дракон своими щупальцами тело России, что ни одним членом не может двинуть она. Кто придет ей на помощь? Мир боится Дракона — но для себя лишь. Святой ненависти к Дракону нет: присущее ему зло тесно связано с «свободным» миром! Зато злейшим злом представляется миру Россия Историческая, и медленно лишь прозревают лучшие люди.

Можно ли удивляться тому, что Дракон овладевает миром? Сдавливаются щупальцы. С возрастающей силою громогласно проповедуется коварная и льстивая ложь. Военная доблесть бессильна не против Врага, а против гражданского тыла, не позволяющего реализовать успехи, даже достигнутые. И не стоим ли мы накануне того, как свободный мир, в зените расцветов, и военного и гражданского и экономического, каких не знала история мира — падет в духовном обмороке жертвой Дракона, и это в образе знакомой нам мечтательно-восторженной обнимки со злом?!

Да не будет!

Должны мы утверждать в мире истинное представление о доброй России и злой Революции, себя самих являя неизменно в облике детей доброй России — ее посланцев в мир в борьбе не на жизнь, а на смерть со злой Революцией.

Действительная борьба с большевиками везде тысячей нитей связана с «экспертами» Революции, какими являемся мы, русское зарубежье. То — назначение наше, и должны мы выполнять его все и везде, кто чем и как может. Но помнить должны мы, что не «спецы» мы холодные, делящиеся своим опытом на тех или иных условиях во имя тех или иных особых задач. Борьба с большевиками, какими бы средствами она ни велась, неизменно опирается на духовную мощь. Иначе бессилием может оказаться любая сила пред злой силой сатанинского большевизма. Как, напротив, бессилием не может в конечном счете не оказаться эта сатанинская сила пред лицом подлинной духовной мощи.

Ее, эту духовную силу, и должны мы являть.

В мир брошен лозунг «психологической войны». Ложь тут смешана с правдой. Да, итог борьбы не может не определяться настроенностью масс. Но можно ли эту настроенность вызывать мерами искусственными? Ложь — сила советов, и беда, если на этом пути начнет конкурировать с ними свободный мир. Надо нести за железный занавес не «пропаганду» в том

направлении, которое, по свидетельству «спецов», будет сочувственно принято, а живую весть о тех Правде и Добре, которые живут в свободном мире и которые вдохновляют реальную силу этого свободного мира на защиту и утверждение Правды и Добра.

И нужно, чтобы эти Правда и Добро были подлинными. К центру вопроса о борьбе с Красным Кремлем подходим мы.

Наглядно завладевают миром неподлинные Правда и Добро, отчего так легко общий язык и общий путь действий находят с свободным миром советские лже-Правда и лже-Добро, воплощение высшее получающие в сомкнутом религиозном фронте, возглавляемом лже-Патриархом московским. Эту грозную видимость и призваны мы разоблачать. И не надо унывать, если видим мы, как чуть не в подполье загоняется в свободном мире Истина, а снаружи лишь скорлупа остается от святого наследия христианского мира. То же с обратным знаком происходит в СССР. Не накапливается ли под скорлупою советчины сила Добра? И можно быть уверенным: подлинное то Добро, как ни свидетельствуют против этого некоторые группы, претендующие на знание того, что происходит за Занавесом.

Человек остается человеком, созданным по образу и подобию Божию. Не смываем этот образ: в геенну несет его человек, отрекшийся от него, и самая вечность адских мучений не определяется ли тем бунтом, который в этом отказе отверждается? Если же сознательно принят образ Божий — к Богу устремляется человек, Ему уподобляясь. Третьего нет. Рожденная во имя этого «третьего» культура — без Неба и Ада, с одними лишь земными свободами, правами, утехами, материальными и душевными (в том составе и религиозными!), как дым рассеется пред лицом огня. Если это «третье» живет в окружающем нас мире, во всей своей житейски-обыденной привлекательности, то в мире советском это все вытеснено грубой прозой, жестокость которой только испытавший ее может измерить. Под покровом бездуховного благобыта вне-советского мира не может не укрываться некая, пусть и ущербленная, но все же истинно-духовная жизнь, остаточная от святого прошлого: под покровом страшной советчины не должна ли возрастать и накопляться высокого напряжения духовная жизнь, ждущая лишь возможности себя обнаружить? Образцы того видели мы в местах, где падала Советская власть, и воспоминанием незабываемым остается радость людей, это переживших. Мысль о подобной зреющей радости и дает нам силы говорить и повторять пред лицом духовного разложения мира слова вышесказанные:

Да не будет!

То не заклинательные слова: веру выражают они, зовущую к делам. И прежде всего применительно к самим себе.

Найди себя! Только тогда найдешь ты себе достойное место в мире. Найди себя — где? В Церкви! А оттуда уже — выходи в мир, и ты будешь годен для доброго Христова воинствования, коим исчерпывается ныне больше, чем когда либо, если не считать веков перво-христианства, жизнь христианина. Войди в истинную Церковь Православную, единственно воплощающую подлинную твою Родину. Тем самым станешь ты на путь, который будет приближать тебя к Богу. Станешь ты и орудием добрым в руках Божиих для восстановления России. Тогда страхом не исполнит тебя и сгущающаяся тьма, а в своем доброделании послужишь ты одновременно делу спасения своей души, делу спасения России и делу спасения мира. Самые беды твои, скорби, неуспехи, неудачи, поражения даже свидетельствовать будут о неугасимой силе духа, живущей в русском человеке.

Уныние нападает на тебя — вспомни о Цусиме, как о зарнице отдаленной того света ярчайшего, каким озарилась новомученическая Россия. Воинская доблесть самоотвержения беззаветного предварила тут доблесть исповедническую воинствования Христова, чем не может не стать жизнь русского человека в годину вселенского воинствующего богоборчества, возглавленного сатанистами, овладевшими нашей Родиною.

1955 г.

Источник

Далеким фоном стоит «Советская церковь» в нашей обыденной жизни. Поскольку видим мы себя на этом жутком фоне, по настоящему осознаем мы неизреченное счастье нашей свободы. Горестно взираем мы на братьев по вере вокруг нас, не желающих уразуметь, ни человеческой трагедии, ни духовного нечестия этого словосочетания, которое должно было бы оставаться лишь примером того, что в логике называется contradictio in adjecto [противоречие в определении]. Противоречие между эпитетом «советский» и предметом «церковь» остается неустранимым: если «советская», то уже не «церковь» — и горе тем, кто не хочет этого понять. Наша Зарубежная Церковь выросла на сознании злой обреченности той «церкви», которая способна стать «советской». Но, в условиях нашего зарубежного каждодневного бытия, мы обычно как бы только боковым зрением видим эти страшные извращения. Непосредственно перед нами стоят, заполняя горизонт, явления текущие, в благодатной атмосфере свободы возникающие. И вот внезапно и перед нами стала, как живое явление, «Советская церковь», вклинившаяся в нашу обыденность — и совпало это как раз с работами Епархиального собрания.

Многозначительной была реакция на это явление.

С одной стороны, члены Собрания, почти неизменного в своем составе из года в год, никогда, вероятно, не чувствовали себя настолько тесно объединенными, как это ныне случилось в их отталкивании от Советской церковной делегации, дерзающей, действуя по указу советских богоборцев, выступать от лица России и Русского Православия. Рождалось тут же и нечто новое: потребность поднять голос и свидетельствовать пред свободным миром о том обмане, жертвой которого он становится, рассматривая, как явление «церковное» то, что есть лишь советская пропаганда, прикрытая видимостью церкви.

С другой стороны, рядом с потребностью «выйти на площадь» обозначалось потребность и другая: углубиться в себя, на очную ставку ставя свой внутренний мир с Истиной Христовой Церкви. Действительно ли мы церковны? Что делать, чтобы быть подлинными членами Церкви — Тела Христова?

В этом сочетании одновременно возникавших полярно-противоположных движений душ — «выйти на площадь» и внутренно сосредоточиться в предстоянии Христовой Истине — сказалось то главное, что определило лик Собрания: сознание того, что настает время исповедничества. Что исповедничество определяет основное задание Зарубежной Церкви, было ясно всегда. Гнет сатанократии, подавляющий одну часть Церкви, смягчает ответственность подмятых под это страшное иго, а в какой то мере даже снимает ее, поскольку, в частности, речь идет об общественно-гласном проявлении церковности: понятие «катакомб» обнимает особый уклад жизни. Тем более повышается ответственность — в частности, общественно-гласной деятельности церковной! — для части Церкви, несущей, по милости Божией, послушание свободы. Но никогда раньше задача гласности не вставала с такой силой, как это случилось сейчас в образе повелительной практической задачи сегодняшнего дня и, притом, задачи, объединяющей всех, от первенствующих князей Церкви до скромнейших ее членов.

«Советская церковь» — ведь это хула на Духа Святаго, принимающая обманные церковно-организационные формы. А что говорил Господь об этой хуле? Есть от чего придти в ужас — и отшатнуться. Не говорим сейчас о внутренней России, где действует террор и растлевающее воздействие властной сатанократии — достаточно нам отдать себе отчет во всей глубине внутренней трагедии, которую переживают подневольные русские люди. Господь им судья! Но горе тем, кто не способен отшатнуться от этого нечестия, будучи на свободе. Достаточно ли, однако, всегда лишь отшатнуться? Можно во спасение души отшатнуться от чего-то внешнего, от чего можно себя изолировать. А если дух лестчий входит уже в самую гущу жизни? Тут надо самоопределяться так, чтобы не возникала молчаливая солидарность со злом. Пусть митр. Николай приезжал бы в свободный мир, как представитель СССР для пропаганды и для сотрудничества с силами свободного мира, созвучными коммунизму — это одно. Совсем иное, поскольку митр. Николай, во главе делегации, объединяющей разные исповедания, приезжает с ответным визитом, как гость мощной вселенской организации христианских церквей. Тут уже налицо мировая церковная солидарность с Советской Церковью. Утешительно знать, что во вселенских же формах, пусть и самых скромных, рождается протестантское исповедничество, отшатывающееся от Советской Церкви и гласно свое отвержение ее свидетельствующее. Но разве достаточно для нас это только — знать? Нужно нам и действовать. Новые задачи встают — громадные, ответственнейшие…

Свободен еще окружающий нас мир. Вправе-ли мы сейчас пользоваться благами этой, еще существующей, формальной свободы только для того, чтобы в своей внутренней жизни оставаться верными истинной Церкви? Раз борьба с духом лестчим ставится на повестку дня в мировом масштабе, чрез приобщение именно к Советской Лже-церкви и мирового христианства и вселенского Православия, можем ли мы оставаться в ней зрителями лишь?

Веления церковной совести опережают отвлеченные решения. Уже реальностью стала общественная, публичная, уличная даже, реакция Зарубежной России на появление, как гостей Экуменизма, советских церковников. Отрадно, что действия св. Владимирской молодежи, доводящие до сознания местного общества, в формах, допускаемых местными обычаями и нравами, богопротивный характер советской церковной делегации, предварили решения Епархиального Собрания. Отрадно, что вещее слово Первоиерарха, открывшее это Собрание, уже ставило все точки на i. Дебатировать было не о чем: церковная совесть говорила устами всех, влагая перо в руки одних, зовя к действиям, допущенных законами, других…

В новую эру вступаем мы зримо. Рассудительность подскажет меру и формы нашего участия в крепнущем сопротивлении ширящемуся Злу, осуществляющему подмену Христовой Церкви уже во вселенском масштабе под явную указку «Советской Церкви». Уже не исчерпывается ужасами советской действительности это богопротивное явление: щупальцами своими оно охватывает мир. Чуть заметным пунктиром обозначались раньше связи, которые вели из свободного мира к Красной Москве, драпируемой видимостью церковности. Эти связи наглядно крепнут сейчас, принимая порою формы крикливо-демонстративные.

Будем же внимательно всматриваться в окружающую нас действительность, в стремлении своевременно распознать, как зловещие явления растущего Отступления, так и утешительные явления твердости стояния в Истине. Будем доброжелательно внимательны и к явлениям, свидетельствующим об отрезвлении колеблющихся и о просветлении заблуждающихся. Утешительно было прочесть на столбцах «Нового Русского Слова» вдохновенную статью Ксении Деникиной, раскрывающую пред разношерстным множеством читателей этой далекой от Православия, да и от всякой церковности, газеты всю глубину духовного растления т. н. «Советской церкви». Утешительно было прочесть такого же направления статью прот. П. Коханика на столбцах «России». Утешительно встречать в разных изданиях американских проблески понимания того, какую ошибку, какой грех совершается приемом советских гостей, как якобы представителей Церкви.

Прочно ли все это? Будущее покажет. В этом «будущем», каждый день становящемся «настоящим», надлежит нам осмотрительно выбирать попутчиков, друзей и соратников. Не будем опрометчиво отвергать тех, кто не сказали еще последнего слова в своих взаимоотношениях с «Советской церковью», но укреплять связи свои будем лишь с теми, кто проявляет способность уяснять предельный ужас общения верующих христиан с тем образом Отступления, который является уже церковно-организованной хулой на Духа Святаго.

Источник: Православная Русь. 1956, №11. Стр. 2-3.

Ветхий Завет, отчетливо обособляя путь жизни и путь смерти, между которыми делает свой выбор человек, не раскрывал картины борьбы вокруг души человеческой сил Света и сил Тьмы. Только Новый Завет обнаружил тайну домостроительства спасения душ человеческих. Открыты объятия Христа Распятого, и каждого готов Спаситель вознести с Собою на Небо, но тут же теснится все войско сатанино, весь смысл своего существования видя в задаче отвлечения человека от пути спасения. И поприще жизни каждого человека являет собою борьбу с Врагом, все могущественные свои силы обращающим на то, чтобы живущий после грехопадения в душе каждого человека грех, разлившийся и по всему миру, сделать природой человека, тем отвратив его окончательно от Христа. Семечко осталось в душе спасительного покаяния—отмолит каждого Церковь. Но безсильна она в деле спасения тех, кто не хочет спасаться: гибель ждет их.

Все меньше становится, с приближением мира к своему концу, спасающихся: отвращается мир от Христа, следуя за лже-Христами и лже-пророками. Настанет момент, когда не для кого будет и существовать миру. На радость тем немногим, кто останется Ему верным, явится Спаситель, в образе Судии-Мздовоздаятеля — и побеждены будут получившие уже полное господство в мире силы Зла, нашедшие себе вождя в образе Антихриста. Обособится тогда Свет Вечной Жизни и мрак Вечной Смерти — страшной смерти второй…

Далеко ли это время? Не ведомо то никому. Но то, что близится оно, тому порукою служит именно то, что эти «азбучные» истины, спасительным огнем прожигающие сознание христианина — в забвении находятся. И это — пред лицом торжествующего Зла, воцарившегося в Красной Москве и с такой победоносной настойчивостью распространяющего свое господство, что вопросом обозримого будущего является подчинение им себе всей вселенной. И убивается энергия сопротивления этому Злу именно идейным отрицанием того судьбоносного выбора, который, пред лицом этого Зла, встает пред человеком. Под этим углом зрения только и можно по достоинству оценить зловещую суть лозунга «со-существования», брошенного в мир, как платформа взаимоотношения между миром свободным и миром, подпавшим под пяту Зверя. В плане духовном, это — отвержение Христа.

Видели мы какой темный тенью повис этот лозунг над Эванстоном [на экуменической ассамблее – ред. Эсх.]. И в других явлениях получает он выражение, пусть менее бросающихся в глаза, но тем более значительных.

Разделена Германия. Свободна часть ее, под пятой Зверя — другая. Какой может быть единственно задача немцев-христиан? Любой ценою, но освободить захваченную Зверем часть Германии от его лап. Пока этого нет, остается тем, кто находятся под пятой Зверя, спасать свои души, ясный отчет себе отдавая, под КАКОЙ властью находятся они. Открыто бороться, активно действовать, используя свою свободу для противостояния Зверю и конечного низвержения его — то удел лишь свободных немцев. Но СТЕНА должна стоять между двумя Германиями, как между двумя мирами, открыто не способными соприкасаться. Ибо ТАМ всякое открытое высказывание, в общении с ХРИСТИАНСКИМ свободным миром, явится обнаружением своей иноприродности власти Зверя. Это есть сознательное, намеренное исповедничество, готовое принять венец мученический. Если ТАК мыслится взаимообщение обеих Германий — то путь спасения. А если нет? Если это общение воспринимается, как нечто нейтральное, обыденное, аполитическое, выносимое за рамки борьбы со Зверем, а имеющее некое иное содержание, самостоятельное, общеполитическое — или обще церковное, все одно — тогда что? Ведь в отношении к людям честно «оттуда» приходящим подобное приглашение есть акт — независимо от субъективных намерений людей «отсюда» — объективной провокации. А покупается этот страшный результат чем? Соглашательством свободных людей со Зверем, активным «со-существованием» с ним и, следовательно, отвержением Христа. Протянутая сквозь железный занавес рука, соединяющая христиан «отсюда» и «оттуда», есть акт свободного выбора, знаменующего отказ видеть истину в ее подлинном виде, есть сознательное пренебрежение ею, намеренное закрытие глаз на нее. А эта страшная истина знаменует что? То именно, что «там» свободы уже нет и что иначе протекает путь спасения людей. Как? — неведомо то нам, на свободе находящимся. Ибо «там» люди уже находятся в лапах Зверя. Во-вне там правды не найдешь, царствует «там» Ложь нераздельно. Поэтому подобное рукопожатие есть — независимо, повторяем, от субъективных намерений христиан «отсюда» — Иудин поцелуй, отдающий братий на пропятие. А, вместе с тем, является такой акт и признанием Зверя — свободным, а потому способным наложить печать антихристову на тех, кто — опять таки, независимо от субъективных намерений — но идут на соглашательство со Зверем…

Не отдают себе отчета в этом ни протестанты, ни католики.

Был протестантский съезд Германии в Лейпциге, на территории Зверя, разрешенный им под условием отсутствия «политики». Тщательно спрятаны были когти Зверя, пока шел съезд, и открыта была возможность молитвенного общения огромных масс, и местных и приехавших, проходившего с подлинным горением, умилявшим участников. Говорились речи на съезде, иногда открыто разоблачавшие тьму подсоветской жизни. Простодушно раскрывались тем самым пред Зверем люди и дела — на предмет дальнейших его действий, каких — легко понять. А между тем, фактом такого «успешного» съезда, объединившего обе Германии, упраздняема была в сознании немцев-христиан — для чего Зверем и разрешен был этот съезд! — единственная подлинная проблема дня: задача уразумения ими того, что владеет восточной Германией Зверь, т. е. абсолютное Зло, Сатана, Антихрист. Спасать надо свои души от него всем, но по-разному, совсем по-разному, тем, кто еще на свободе, и тем, кто уже в его лапах. Затушевано было в сознании немцев то, что прибывая в Лейпциг, свободные немцы-христиане совершают акт признания Зверя, поклоняются ему, осуществляют практически губительную политику «со-существования» с ним. Не случайно тут же поехали в СССР некоторые вожди протестантизма, чтобы потом свидетельствовать в пользу Зверя в Эванстоне — и теперь уже не группа то каких-то духовных отщепенцев, как то можно было раньше говорить. Как бы делегаты то протестантизма в целом «свободного». Что кто может возразить им — принципиально, после Лейпцига? Со-существование — явлено, то факт реальный.

А следом — съезд католический в Фульда, на территории Западной Германии, но с участием нескольких десятков тысяч католиков с Востока, в силу чего, как гласит отчет съезда, с особой осторожностью велись прения на известные темы. Провокация тут не имела такого массового и явного характера, но еще с большей силой обнаружилась соглашательская ложь «со-существования». Тема съезда не ложь коммунизма, а нехристианский дух времени. В огромном отчете о съезде, помещенном в Хердер Корреспонденц, ни слова о коммунизме, точно нет его на свете. В другом отчете нашли мы привет съезду Аденауэра — единственное упоминание о задаче борьбы с мировым коммунизмом, исходящее от человека светского и вне стоящего! Масса слов на все возможные темы, какие только можно придумать; общие фразы о проповеди слова Божия, до последних краев земли, под чем понимается миссионерство в странах Азии и Африки (Папа спать не может при мысли, что там еще сотни миллионов, ищущих Бога!); забота об обращении России в «восточный обряд»; посвящение Пречистой Деве Германии — на смущение протестантского мира. Много чего было сказано, в том составе и здравого и общеполезного. Но об очаге Зла, возникшем и укрепившемся в Кремле и о борьбе с ним, о необходимости, для спасения мира, разрушения этого страшнаго очага и высвобождения из под его власти гибнущего мира — НИ СЛОВА! «Со-существование» со Зверем признано и здесь…

И тут же приведем картину, еще более наглядную, того страшного, что происходит в мире. Очередной пред нами номер немецкого церковного издания группы протестантов, проповедующей уже открыто и убежденно с Нимеллером во главе, идею «со-существования» со Зверем. Передовая здесь под заголовком: «Христианский» тоталитаризм. Темой ее служит возникшая в США секта Бахаи, связанная с Исламом, объединяющая все религии и во главе «пророков» имеющая некоего перса Баха, жившего в прошлом веке. Близкое тут могут найти себе и христиане, и евреи, и буддисты, и магометане, и теософы, и масоны, с полным отказом от догматики, с всецелой терпимостью ко всем и с советами тут же по гигиене и охране здоровья. «Национальный духовный Совет Бахаи в Германии и Австрии» задумал выстроить в окрестностях Франкфурта на Майне первый в Европе храм — на подобие того, который существует в Чикаго. Объявлен сбор, который должен принести 3 милл. долларов. Храм будет в сорок метров в вышину и будет иметь 1000 сидячих мест. В ответ на эту затею, проснулся — к ужасу нимеллеровцев! — «христианский тоталитаризм». Протест заявили местные евангелические общины, объединившись с католиками: религиозная свобода в Германии не на то существует, чтобы в стране, где 90 % христиан, возникал гигантский антихристианский центр.

Негодованием пылает передовая: для всех формально дана свобода; воображение, будто в Германии 90 % христиан; возмутительно объединение протестантов с католиками; забыли евангелисты, как сами терпели притеснения. Не нуждается церковь ни в чьей защите, а тоталитаризм плох — откуда бы он ни приходил.

Когда внешняя сила обрушивается на Христа — спокойно взирают на то люди, «со-существование» со Зверем принявшие за правило своего поведения. Когда же на защиту Христа поднимаются христиане — гневом исполняются сердца соглашателей со Зверем: не нуждается Христос в защите. Непротивление Злу проповедуется последовательно, и спокойно взирается на завоевание Злом мира.

Ниже найдет читатель статью еп. Аверкия об Антихристе. Прочтет он и обзор американской церковности протестантской, сделанный по данным «передового» церковника — американца. Пусть сопоставит он весь этот материал — и задумается: где-же Христос в современном мире? И пусть со смиренной и светлой радостью преклонит колена пред Творцом и Промыслителем его спасения, в благодарном сознании того, что сподобил его Господь быть чадом истинной Церкви, которая готова, и в полном одиночестве остаться, и в катакомбы спуститься, но не откажется от своего «со-существования» со Христом и только с Ним.

1954 г.

Источник