Всех иерархов Зарубежной Церкви, о которых я буду сегодня говорить и которых я лично хорошо знала, — всех их объединяют одни взгляды. Трагедию, случившуюся с Россией в 1917 году, они тяжело переживали, считая, что это бедствие — кара Божия за отступничество русского народа от веры. Все наши иерархи были убежденными монархистами. Все они верили в возрождение России и великую миссию русского народа — богоносца.

Миссией Зарубежной Церкви они считали духовное окормление многочисленной русской диаспоры, а также проповедь православия по всему миру. Что касается церковных служб и пастырского долга,  — все иерархи также были единомышлены во всех принципиальных вопросах. В богослужебной практике они четко придерживались постановлений Синода и Типикона. Ход службы, все ектеньи, все молитвы — все совершалось единообразно. Добавление молитв и прошений на ектеньях совершалось строго по постановлению Синода. Среди духовенства в молитвах и ектеньях не было самочиния и самодеятельности.

Поскольку каждый человек — индивидуальность, у каждого из описываемых мною  иерархов был свой подход, свои особенности в исполнении богослужения. На этих вопросах я и хочу остановиться в своем рассказе.

Владыка Анастасий

Предваряя свой рассказ о Митрополите Анастасии, мне хочется вспомнить один из критических моментов в истории Зарубежной Церкви. Тогда, в 1945 году, несмотря на старость и немощь (а было ему в то время уже 72 года), Владыка Анастасий не пал духом и единственный из всех архиереев спас Зарубежную Церковь и вдохновил священство, которое потеряло друг с другом связь.

Вот как писал об этом епископ Чикагский и Детройский Серафим: «Кончена Вторая Мировая война. Германия — в прахе и пыли. СССР — на верху славы и могущества, — победителей ведь не судят.Запад напуган и заискивает. Европа, можно сказать, у ног большевиков. Стоит тем захотеть, и в несколько недель захват Европы обеспечен. Однако, что-то непонятное их удерживает. Но, всюду по Европе рыщут их чекистские ищейки, ликвидируют или похищают более видных антикоммунистов (выдача Власова и Лиенц), а остальных запугивают и держат в страхе и трепете. Страшное время.

Русская Зарубежная Церковь переживает грозный кризис. О Синоде много месяцев не было никаких известий. В то же время большевистские агенты искусно распускали слухи, что Председатель Синода Митрополит Анастасий не то убит во время бомбардировок, не то увезен в Москву, где признал советского Патриарха.

Многие начинали верить в эволюцию советской власти. Еще бы: маршалы, генералы, полковники, совсем как царские погоны, ордена Александра Невского, Суворова и Кутузова, наконец, по воле Сталина…»святейший Патриарх всея Руси». Во вне — объединение всего славанского мира под эгидой Москвы. А эмигрантам якобы полная амнистия и призывы возвратиться на Родину, раскрывающую материнские объятия своим заблудшим чадам. Есть от чего закружиться голове.

В русских зарубежных кругах смятение. Антикоммунисты попрятались и боятся выступать, за редкими исключениями. Смущение проникает и в русские церковные круги. Митрополит Евлогий первым признает Московского Патриарха (в который раз?), уходит из греческой юрисдикции, берет советский паспорт и публично заявляет о своем намерении возвратиться в Россию. За ним, увы, следует наш парижский Митрополит Серафим, прежде резко выступавший против коммунистов. Ему советскими агентами недвусмысленно дано было понять, что если он не признает Московского Патриарха, то будет предан суду как военный преступник и т.д.

Сдавшийся Митрополит Серафим рассылает подчиненным и неподчиненным ему церквам Зарубежья указы с извещением о своем подчинении  Москве и с требованием следовать за ним и возносить на богослужениях имя советского Патриарха.

В Северной Америке Митрополит Феофил также издает указ о поминовении Патриарха. Подобное происходит в Южной Америке и на Дальнем Востоке. Казалось, Русской Зарубежной Церкви приходит конец.

В это время нашему малому Владимирскому монашескому братству имени преподобного Иова Почаевского удалось вырваться из Германии и временно обосноваться в Женеве. Уже подходя к швейцарской границе, нам посчастливилось получить известие, что Митрополит Анастасий жив и находится с Курской Чудотворной иконой в городе Фюссене. Мы не имели возможности из-за отдаленности этого города от нашего пути всем братством заехать к нашему Первосвятителю, но отправили к нему одного нашего собрата на велосипеде с письмом, что мы прорываемся в Швейцарию, и с пакетом продуктов, который, увы, по дороге украли у нашего гонца вместе с велосипедом. Тем не менее Владыка наше письмо получил и узнал, что мы живы и пробираемся в Швейцарию, чтобы потом помочь и ему туда пробраться. Как только мы прибыли в Женеву, мы немедленно написали во все церковные русские центры, что Митрополит Анастасий жив и находится в Германии. Это известие подбодрило и обрадовало многих. В частности, тогдашний начальник нашей Духовной Миссии в Палестине архимандрит Антоний (ныне архиепископ) после получения этого радостного для него известия нашел в себе силы дать отпор греческому Иерусалимскому Патриарху и прибывшему туда в то время советскому Патриарху, требовавшим перейти в юрисдикцию Москвы и сулившим ему за сие титул митрополита.

Похожее произошло и в Шанхае, где большевистские агенты сумели убедить, что Митрополит Анастасий в Москве и признал Патриарха, вследствие чего в Шанхае начали поминать имя Московского Патриарха. Однако, после получения известия о Митрополите Анастасии из Женевы все постепенно возвратилось на круги своя.

Совместно с отцом Леонтием (ныне епископом), настоятелем женевской церкви, мы начали усиленно хлопотать о визе для Митрополита Анастасия в Швейцарию. Это было очень нелегко устроить, но с Божией помощью все преграды были преодолены, и за два дня до Крестовоздвижения 1945 года Владыка Митрополит вместе с Курской Чудотворной иконой прибыл в Женеву, прямо к престольному празднику местной нашей церкви, к нашей общей великой радости.

Немедленно им были разосланы телеграммы и письма всем преосвященным нашей Зарубежной Церкви с извещением, что Архиерейский Синод существует и находится в Германии, что к нему примкнули иерархи Украинской Автономной Церкви во главе с архиепископом Пантелеимоном и Белорусской Церкви во главе с митрополитом Пантелеимоном, что Синод не нашел возможным признать законным советского Патриарха, а потому не может быть речи о подчинении ему и о возношении его имени на богослужениях. Все это отрезвляюще подействовало на многих.

Почти шесть месяцев прожил Митрополит Анастасий в Женеве, откуда было легко и удобно сноситься со всем свободным миром, чего нельзя было тогда сделать из Германии. Все это время было им полностью употреблено на консолидацию позиций Русской Зарубежной Церкви, в чем ему усердно помогало наше монашеское братство, выделившее из своего состава секретарский аппарат.

Так, можно сказать, один человек, по человеческому рассуждению — слабый и беспомощный старец, приехавший в Женеву почти без копейки денег, не имея никакой поддержки со стороны сильных мира сего, находившийся под постоянной угрозой выселения из Швейцарии и даже физического уничтожения заграничными чекистами, только силой своего великого духовного авторитета за короткое время воссоздал Русскую Зарубежную Церковь и разрушил козни Московской Патриархии, пользовавшейся поддержкой могущественного заграничного аппарата советской власти в лице ея дипломатических представителей и всяких подпольных агентов.

Поистине здесь подтвердились слова Священного Писания: «Сила Божия в немощи совершается», и наш великий авва Владыка Митрополит Анастасий может с дерзновением воскликнуть вместе с апостолом Павлом: «Все могу о укрепляющем меня Христе» (Фил. 4 гл. 13 ст.)».

С Владыкой Анастасием мне довелось общаться, когда он был уже глубоким старцем. Он приезжал в Ново-Дивеево со своим келейником отцом Антонием Граббе, с верным дьяконом Геласием и с целой свитой духовенства и иподьяконов. Обычно они приезжали на двух автомобилях. Все мы встречали Митрополита с цветами. Русская эмиграция в те годы имела очень скромные средства. Владыка Анастасий, вышедший из бедной крестьянской среды, тем не менее всегда стремился к тому, чтобы в церкви было царственное благолепие. Этот возвышенный дух он передавал и всем окружающим. «Для Господа мы должны отдать все самое лучшее!» — говорил он.

Владыка Анастасий считал, что церковный праздник должен быть действительно великим торжеством, поэтому портесная служба была на самом высоком уровне. Заранее звонили из Синода и узнавали, в каком составе будет наш хор. Если не хватало певчих, Владыка Анастасий привозил их с собой. Во время архиерейской службы в храме звучала симфония — хор из девяти партий: три сопрано (надголосок, 1-ое и 2-ое сопрано), 1-ый и 2-ой альт, 1-ый и 2-ой тенор, баритон, бас. Служба всегда проходила очень торжественно. Во время каждения на «Благословен еси Господи…» шла целая процессия: шли свеченосцы, иподьяконы чинно вели Митрополита под руки. Это было не по его немощи, этим подчеркивались суть и смысл воскресных тропарей, исполняемых в этот поистине сакральный момент воскресения Христова.

Служил Владыка равномерно, без сильных интонационных ударений, без воплей. С подобными «эффектами» в Ново-Дивеево проводил службы отец Адриан (Рымаренко). И ектеньи, и молитвы, и проповеди были у него с сильными восклицаниями, со вздохами. Его восклицания проходили по всем музыкальным гаммам. Это казалось мне театральностью. В то же время никаких отклонений в службе у отца Адриана не было. При Митрополите Анастасии отец Адриан служил всегда спокойно, ровно, не выделяясь среди других священников.

По немощи Владыка Анастасий иногда опаздывал на службу, приходилось его ждать час, иногда и два. Он извинялся, говоря, что архиерея следует ждать только полчаса. Во всем остальном Владыка был педантом, не любил расхлябанности и своеволия. У него был придирчивый характер, и некоторые его за это не любили. Занимаясь приходскими и церковными делами, он входил во все детали. Если с прихода поступала жалоба, что священник не так служит, он посылал кого-нибудь из Синода в этот приход на неделю. Так же было и в денежных вопросах. В случае жалобы на неправильное расходование средств на приход посылалась проверка.

От священства Владыка требовал послушания, был требователен, но вместе с тем и справедлив. Если были какие-то неприятности на приходе, Владыка считал, что священник должен сам уладить эти вопросы. Такая позиция Митрополита обижала некоторых священников, считавших, что их просьбам не внимают. Но Владыка вел себя всегда очень корректно, никогда не переступая своих полномочий. Также не вмешивался Владыка и в монастырские дела.

Проповеди Владыки Анастасия изобиловали возвышенными духовными терминами и высокопарными выражениями, поэтому ребенком я не могла понять их смысл. Монахиня из Ново-Дивеева мать Евпраксия, ездившая в Синод к Владыке Анастасию по своим личным вопросам, иногда брала меня с собой. Когда мы приезжали, заставали уже окончание Литургии. После службы Владыка Анастасий всех присутствовавших на Литургии приглашал на чай, беседовал со всеми. Я брала у него благословение и, не зная, как надо поклониться, делала реверанс. Он с улыбкой смотрел на меня, говоря: «Старое воспитание».  Помню, как Владыка восторгался моим нарядом, моими бантами, ему очень не нравилось, если люди приходили в храм неопрятно одетыми.

И в проповедях, и в разговорах с людьми Владыка не пользовался простым языком, независимо от того, с кем он беседовал. Его речь была всегда изысканна, полна высоких образов. Меня он обычно встречал такой фразой: «Мой юный философ опять прибыл к нам. Какие возвышенные духовные вопросы его тревожат в этот раз?»  Когда я стала старше, мне очень полюбилась езда на лошади. На это Владыка мне замечал: «Конный спорт очень похвален. Главное — не увлекайся конными ристалищами, помни, что писал Иоанн Златоуст». Другую особу, арфистку, увлекающуюся театром и балетом, он при встрече спрашивал: «Ну как, муза Терпсихора все же тревожит Вас и не отступает от Вашего сердца?» Когда Владыка Анастасий прощался с нами, он никогда не говорил, что устал. Из его уст мы слышали изысканную фразу: «Манит меня Морфей. Уплываю в его объятия».

Несмотря на почтенный возраст, Владыка хорошо помнил каждого, кто с ним беседовал. Бывало, мы не виделись с ним месяц или два, и при встрече он всегда интересовался, как уладились мои школьные проблемы. Владыка был очень доступен, мил и ласков со всеми. Если кто-то просил его аудиенции, его келейник отец Антоний, ведающий его распорядком дня, записывал этих людей. Каждый раз я видела искреннее и радушное отношение Владыки ко всем, кто к нему обращался. Всех он был готов принять и поддержать.

Владыка Анастасий был олицетворением духа нашей диаспоры. Несмотря на трудную жизнь русских эмигрантов, в людях чувствовался духовный подъем: церкви были переполнены. На богослужении просто яблоку негде было упасть. Так было и в  Наяке, и в Ново-Дивеево, и в Синоде.

Владыка Анастасий, поддерживая идею соборности Церкви, принимал участие в совещаниях православных Восточных Церквей (Антиохийской, Элладской, Костантинопольской), которые исторически были связаны с Русской Церковью. Новый стиль он не считал ересью, находя возможным вести с такой Церковью диалог. Он считал, что православные христиане (греки, арабы, русские, сербы, румыны) должны между собой поддерживать дружеское общение. Некоторые видят в этом экуменизм. Но Владыка Анастасий никогда не говорил о союзе Церквей и был против соединения с католиками.

В студенческие годы, когда я жила в Нью-Йорке и пела в Синоде (в хоре), я слышала проповеди Митрополита Анастасия. Но в то время у него уже был слабый старческий голос, поэтому я многое упустила.

Скончался Владыка Анастасий в 1965 году, когда мне было 23 года.

Владыка Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский

О личности Владыки Иоанна нет нужды говорить. Он святой, прославленный в лике святых нашей Церковью. В богослужебной практике Владыка Иоанн полностью придерживался взглядов своего аввы — Митрополита Антония, который про него говорил: «Это мое сердце, моя душа». С Митрополитом Анастасием Владыка Иоанн также был единодушен во взглядах.

Владыка Иоанн старался служить как можно чаще. Следуя своему учителю, он совершал службу торжественно, собранно,  в блистающих облачениях («облекохся светом яко ризою»). Во время службы Владыка весь светился, передавая царственность своего Создателя.

С возрастом у него стало все больше развиваться косноязычие. На службе он старался преодолеть свою немощь и по возможности внятнее произносить слова.

По рассказам в алтаре у Владыки был идеальный порядок. Во время службы никто не мог произнести лишнего слова, ходили на цыпочках. Мне рассказывали, что за посторонние разговоры во время службы Владыка за ухо выводил прислужников из алтаря, накладывая епитимью на определенный срок. Только после исполнения епитимьи прислужник опять допускался в алтарь. Бывали и исключительные случаи, когда за серьезные провинности прислужник совсем изгонялся из алтаря. Среди указов и распоряжений Владыки Иоанна в «Правилах для прислужников» после перечня 19-ти пунктов об их поведении в храме 20-ым пунктом читаем: «Нарушившие Церковное правило для прислужников будут стоять на левом клиросе до окончания богослужения».

Владыка Иоанн был также нетерпим в отношении невежества священства. Если священник не знал службу, Владыка его не допускал служить. Относясь с любовью и терпением к грешникам, относительно священства он был очень строг, говоря: «Если священнику дано учить, он должен быть достоин своего сана и не кичиться собственным невежеством и глупостью».

Если, общаясь со священником, Владыка видел его желание научиться, он  оказывал ему необходимую помощь. Если же священник помощь отвергал и Владыка видел только тупую гордость в своем невежестве, то он не допускал такого священника к службе. Такие невежи от священства постоянно приходили к Владыке Иоанну, как к «юродивому старчику», но не находя в нем поддержки, быстро отлетали.

Разделяя монархическую идею, Владыка Иоанн считал, что наши молитвы к Животворящему Кресту соединяются с молитвами о православных Царях. Тем не менее, на богослужении в соборе, в храме тропарь Честному Животворящему Кресту исполнялся согласно постановлению Синода Зарубежной Церкви: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы православным христианом на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство». На своем подворье Владыка иногда при нескольких близких людях допускал пение этого тропаря по-старинке.

Были слухи, что якобы Владыка Иоанн хотел соединения с Московской Патриархией. Один священник (кто — неизвестно) говорил, что стоя на проскомидии рядом с Владыкой, он слышал, как тот поминал Алексия І. Однако этот факт никем не подтвержден. Если обратиться к «Словам» Владыки Иоанна, — везде он отстаивал позицию Зарубежной Церкви, говоря о воссоединении Русской Церкви только при условии покаяния Московской Патриархии.

Владыка Иоанн много сделал для почитания древних святых Запада. В своем указе по этому поводу он писал: «Пребывая в рассеянии в странах, где древле подвизались и прославились своими страданиями или иными подвигами святые угодники, чтимые Православной Христовой Церковью  с древних лет, подобает нам достойно почитать их и прибегать к ним, не охладевая в то же время к святым угодникам Божиим, к коим мы прибегали и прежде в молитвах. Призываем отцов священнослужителей поминать на богослужениях — на литиях и других молитвах — угодников Божиих, являющихся покровителями того места или страны, где происходит служба, и особенно чтимых также на отпусте».

Всегда помня о великой миссии Зарубежной Церкви — привести в православие другие народы, Владыка Иоанн старался делать это, не подавляя их в вопросах обряда. Католикам и протестантам, перешедшим в православие, Владыка Иоанн разрешал служить по древнему западному обряду, существовавшему еще до разделения Церквей, до католического раскола. Этим шагом Владыка Иоанн хотел помочь священникам войти в православие, восстановив их древние церковные традиции. Многие русские эмигранты видели в этом криптокаталицизм (тайное сочувствие католикам). Но это был не тот западный обряд, который существует ныне в Католической Церкви и к которому прибегает в настоящее время наш бывший Синод Зарубежной Церкви, соединившийся с Московской  Патриархией.

В отношении богослужения Владыка не любил сокращений. Какие-то сокращения он допускал в кафизмах, если не было чтецов. Он говорил, что если святые отцы это написали и если мы удосужились это служить и исполнять, то надо это с достоинством принести к престолу Божию. Во время Литургии Владыка, скрепя сердце, допускал сокращение 102 псалма «Благослови, душе моя, Господа…».  «Я не благословляю, — говорил он, — но если уж очень устали, то сократите, памятуя при этом, что милостью Божией мы допущены до Литургии». Псалом 145 «Хвали, душе моя, Господа…» пелся всегда без сокращений.

Когда я стала уставщицей в Успенском храме на Ричмонд-Хилл, мне пришлось столкнуться с тем, что «Блаженны» там пели без тропарей. Это единственное место в Литургии (кроме тропаря и кондака), которое прославляет праздник. Если тропари убрать, то праздник блекнет. Поэтому тропари из канона обязательно должны петься на глас ирмоса. При недостаточной грамотности певцов их можно прочитать. Все это на практике я видела в служении Владыки Иоанна.

Владыка Аверкий

Владыку Аверкия я знала со времени его приезда в Америку (с 1951 года). Приехал он архимандритом. Год спустя по ходатайству ректора и основателя Свято-Троицкой Духовной семинарии Владыки Виталия (Максименко) по постановлению Синода архимандрит Аверкий был назначен ректором семинарии, затем став и наместником монастыря. Еще через год он был хиротонисан в епископа Сиракузского и Троицкого. Владыка Аверкий продолжил традиции Владыки Виталия (Максименко), скончавшегося в 1960 году. Он — автор многих книг по литургике. Нельзя назвать его буквоедом, но он старался все исполнять точно и добросовестно, строго придерживаясь устава. Так, Владыка Аверкий считал, что если во время воскресной службы в субботу на утрени, полиелей не полагался по Типикону, его не надо служить, независимо от того, была ли служба архиерейская или нет. Свято-Троицкий монастырь был в то время образцом для всего Зарубежья.

Что же отличало Владыку Аверкия от других архиереев? В своей практике он никогда не допускал, чтобы аналой стоял посредине храма, как это делается во многих местах. При этом, указывая на Типикон, он говорил, что дорога к Царским Вратам, символизирующая Царствие Небесное, должна быть всегда открыта. Даже после поклонения Кресту аналой с Крестом уносится с середины храма и ставится сбоку.

Владыка Аверкий придерживался мнения, что ходить и прикладываться к иконам надо либо до, либо после службы, так как это отвлекает молящихся. Также и перед причастием: когда человек должен идти к чаше, не время прикладываться к иконам.

В «Вопросах и ответах» Владыки Аверкия изложены многие спорные богослужебные вопросы. Так, на практике нет единого мнения, где должно читаться Евангелие на вечернем богослужении. Владыка Аверкий разъясняет, что в алтаре Евангелие читается в воскресные дни. После каждения на «Благословен еси Господи» священник (или архиерей) заходит в алтарь, где и читается Евангелие. Алтарь в это время символизирует Гроб Господень, из которого раздается весть о воскресении Христовом. После прочтения Евангелия поется стихира «Воскресение Христово видевше», священник в это время стоит на амвоне, подняв Евангелие. Далее священник или архиерей идет с Евангелием и кладет его на предварительно поставленный аналой в центре храма. Далее читается 50-ый псалом.

Не в алтаре, а в храме Евангелие читается во время бденной службы или полиелея в будний день. Аналой в центре храма ставится заранее. После «Хвалите имя Господне» поется величание. Далее Евангелие читается посреди храма. В случае архиерейской службы Евангелие читает архиерей, стоя на кафедре. Евангелие при этом держит дьякон.

Владыка Аверкий подчеркивал, что одна из главных функций священства — проповедничество. «Священник не должен быть Златоустом, — говорил Владыка, — но он в краткой проповеди от сердца должен сказать людям о празднике, о прочитанном Евангелии, не вдаваясь в политику». Владыка считал, что проповедь должна быть не более 5-7 минут. Если необходимо историческое отступление — 15 минут. Однако чем старше становился Владыка Аверкий, тем длиннее становились его проповеди (час и даже более). Владыка очень страдал, видя апостасию в мире, видя, что Россия, увы, не возродилась, оставаясь коммунистической. Но он не терял надежды, что все же перед концом света на Руси воссияет Христова вера. Этими мыслями он всегда заканчивал свои проповеди.

Владыка Филарет

С Владыкой Филаретом я познакомилась в студенческие годы в Нью-Йорке. Он был из той же среды и тех же взглядов, что и архиереи, о которых я говорила. Отличительной его особенностью было то, что он служил живо и очень радостно. Затягивать богослужения он не любил. Он не любил, когда читали медленно, увлекаясь своей молитвой. В то же время не терпел, когда тараторили. Каждое слово должно было быть понятно.

Владыка Филарет был очень музыкален. Служил он очень красиво и грациозно. На Пасху он просто летал по храму! Служба проходила на одном дыхании. Проповеди Владыки всегда были точные и краткие, не больше 5-7 минут, как и предписывал Владыка Аверкий. Такого порядка Митрополит Филарет придерживался до конца жизни, несмотря на болезнь и старость.

Владыка никогда не опаздывал на службу. По воскресным дням после Литургии он не разрешал служить молебны, считая, что это время лучше уделить близким людям. По его мнению, нельзя вечно пребывать в молитве, не оказывая внимания семье и друзьям.

Владыка имел идеальный слух, хорошо пел. Он написал музыку к нескольким Херувимским и к другим духовным песнопениям. Он всегда сам пел экзапостиларий «Чертог Твой». Владыка не пропускал ни одной службы на Страстной Неделе. Он пропевал все стихиры вместе с певчими, заправляя на клиросе. Имея идеальный слух, композиторский дар, он, тем не менее, разрешал петь всем, всем давал возможность славить Бога. Когда кто-то сильно фальшивил, он закрывал уши  руками, показывая, насколько ему тяжело слушать такое пение. Однако во время службы он никого не выставлял, никто не уходил расстроенным или обиженным. Владыка Филарет среди всех перечисленных архиереев имел самый легкий характер. Но в церковных вопросах он был принципиален, не отступая от канонов и правил.

Помню, был такой случай. В Ново-Дивеево приехала пара. Они были церковными людьми, у него был бас, у нее альт. Оба они были музыканты, и для церковного хора такая пара являлась настоящей находкой. В Ново-Дивеево их приняли с распростертыми объятиями. Однако, трудность состояла в том, что они оставили свои семьи, детей и жили в гражданском браке. Владыка Филарет их хорошо знал. Приехав в Ново-Дивеево и увидев эту пару в хоре, он после службы сказал священнику, чтобы больше этих людей не было среди певчих. Священник ему пообещал, однако слова своего не сдержал. Через какое-то время Владыка опять приехал в Ново-Дивеево. Зайдя в храм, облачившись в мантию и благословив всех, на хорах он снова увидел эту пару. Спокойно, ни слова не говоря, он вошел в алтарь, снял мантию, затем через паномарку вышел на улицу и уехал со своим дьяконом в Нью-Йорк. Все были в расстройстве и недоумении. Больше эти люди в нашем храме не появлялись.

Владыка Филарет также поддерживал идею соборности Церкви. Когда мои дети были маленькие, поблизости от нас не было прихода Зарубежной Церкви, и Владыка Филарет благословил их причащать в храме у греков-новостильников, находившемся поблизости. Однако, после Второго Ватиканского собора Владыка запертил это делать, и мне пришлось на причастие возить детей очень далеко, на приход нашей Церкви в Мейн. Для Владыки тяжело было осознавать, что идея соборности Церкви попрана ересью экуменизма. С этого времени он начал писать свои «Скорбные послания».

Сегодня, когда мы видим вокруг себя апостасийные явления, позиция наших зарубежных архиереев помогает нам утвердиться на пути спасения. Один из важных вопросов, с которым приходилось всем им сталкиваться, — это отношение к политике. Вспоминаю, что когда началась война Америки с Вьетнамом, от Митрополита Филарета хотели получить ответ, на чьей стороне Зарубежная Церковь. Владыка Филарет в своем слове перед проповедью сказал: «У нас хотят выяснить, как мы относимся к войне. Церковь находится вне политики. Мы только можем молиться о возвращении наших воинов». Далее Владыка перешел к проповеди.

Владыка Виталий (Устинов)

С Владыкой Виталием я познакомилась после смерти Владыки Филарета. В десять лет он был из-за войны лишен родителей и оказался в эмиграции в Югославии, где учился в кадетском корпусе. Спустя год нашлась его мать. С 13-ти лет будущий Владыка жил во Франции, где окончил иезуитский колледж.

Несмотря на то, что будущий Владыка вырос среди французов, он был настоящим русским патриотом. Аббат колледжа, где он воспитывался, очень любил своего ученика, не притеснял его веры и давал ему задания на духовные темы, связанные с Россией (о творчестве Пушкина, Достоевского). Владыка Виталий любил Россию всей душой. О русском человеке он говорил так: «Это или свинья и зверь, или святой». Он поддерживал монархическую идею, а также идею возрождения великой России. В проповедях он очень вдохновенно говорил о лучших качествах русской души.

Владыка Виталий рано ложился спать, вставал в 2 часа ночи, молился, читал полунощницу. Живя в Синоде, он вел полумонашеский образ жизни. Владыка Виталий имел не очень хороший слух. Вместе с тем, как и все предыдущие первоиерархи, он любил уставные службы в благолепии и красоте, с усиленным хором. Он никогда не пропускал богослужений. Как и все наши первоиерархи, он не переносил самодеятельности, невежества и грубости.

Владыка возбуждал в людях особую любовь к России и веру в возрождение истинной православной веры. «К нам приезжает одна накипь, — говорил он о современной русской эмиграции, — а русская душа- душа православная». Такая позиция Владыки Виталия побудила меня приехать в Россию.

Еще одна особенность роднит всех архиереев, о которых я сегодня вспоминаю. Все они никогда не жаловались на болезни и немощь, считая их Божием благословением, которое надо терпеть и не навязывать окружающим. Так, Владыка Виталий на все вопросы, касающиеся здоровья, с улыбкой отвечал: «Великолепно!»

Игумения Александра (Чернявская)

Успенский пост, 12/25 августа 2011 г.

Доклад на Ежегодной богословской конференции «Пути РПЦЗ в современном мире», Одесса, 2014 год

Теория литургики целиком основана на Священном Писании и Священном Предании. Весь ход и особенности богослужения зиждутся на этой основе. Богослужебный круг заключает в себе сакральное  значение всей жизни Церкви, которое мы приняли от Христа через апостолов, когда во время Пятидесятницы на них сошел Дух Святой. Вот как писал об этом Владыка Филарет (Вознесенский): «В  сошествии Святаго Духа на апостолов получила свое  начало Христова Церковь, о которой сам Христос говорил, что врата ада не одолеют ее. И этой-то вечно присущею Церкви силою Духа Святаго, уже в сокровенно огненном ея виде, но всегда живою и действенною,  растет и преобразует собой этот обетшавший мир Христова Церковь; и во все последующие века, как и ныне: «Святым Духом всяка душа живится». И ведаем мы, что эти благодатные струи и реки Его текут и напояют каждого из нас в святых и духовно оживляющих таинствах церковных.»

Как мы знаем из церковной истории, первоначально Церковь отмечала только Господские праздники и праздники, посвященные Божией Матери. В них содержится вся догматика Святой Церкви. Затем постепенно Церковь стала праздновать память мучеников, святилелей, преподобных, которые жизнью своей исполнили то, о чем нам говорит Священное Писание и Священное Предание.

Прообразом современного храма являлась древняя иудейская скиния, которая имела три отделения: двор, святилище и Святая Святых. Во двор входил народ для молитвы. Там стоял жертвенник, на котором приносились жертвы. Жертвоприношения состовляли  средоточение всей религиозной жизни Израиля. Но этих жертв было недостаточно для очищения, » ибо невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи» (Евр. 10,4).

По примеру ветхозаветного первосвященника, входившего с жертвенной кровью во  Святая Святых, «Христос, Первосвященник будущих благ, пришел с большею и совершеннейшею скиниею, нерукотрворенную, не с кровью козлов  и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление» (Евр. 9,11-12).

Современное православное богослужение берет свое начало от богослужения иудейского, основой которого была псалтирь. Первоначально в ветхозаветной Церкви все псалмы пелись. У нас остались сегодня лишь маленькие островки, как например, псалом 33, который поется во время вечерни и в конце литургии. Также поются:

пс. 102 Благослови, душе моя Господа

пс. 118 Блаженни непорочные

пс. 145 Хвали, душе моя Господа

псалмы на «Господи воззвах» (пс. 140,141,129,116)

полиелей (пс. 134, 135)

хвалитные псалмы (пс.148,149,150).

 Все  остальные псалмы, как правило, читаются. Но мы не должны забывать, что они когда-то пелись, поэтому псалмы должны читаться на распев, но очень внятно, чтобы остался хоть какой-то отблеск от их прежнего звучания.

Если говорить о Священном Писании, то самым главным в нашем богослужении является Евангелие. Читаться оно должно особенно, не так как псалмы. Каждое слово должно произносится внятно. Не должно быть никаких театральных эффектов. Тон должен несколько повышаться только к концу читаемого отрывка. В древних православных церквах Евангелие, Апостол и паремии читались на распев, а все остальное богослужение пелось. Эта традиция отчасти сохраняется в Греческой и Румынской Церквах и сегодня. Сейчас мы продемонстрируем, как читается Евангелие, Апостол, паремии, шестопсалмие, кафизмы и канон в нашей Церкви.

Перед шестопсалмием

По долгу службы я как псаломщик была приглашена для проведения вечернего богослужения в Свято-Серафимовский храм, находящийся на 108 улице, где настоятелем был отец Александр Киселев. Регент заболел, псаломщика не было. Я должна была проводить службу с незнакомым клиросом. С трудом я провела вечерню. Дошли до утрени, нужно было читать шестопсалмие. Представительная дама взяла у меня благословение, сказав, что она уже давно читает шестопсалмие. Я ее благословила. Разрешите продемонстрировать, как она читала.

Я не хочу богохульствовать над святыми словами. Это мучение продолжалось полчаса. Чтение канона также произвело на меня удручающее впечатление. Канон бормотался, слов было не разобрать. К тому же часть канона была выпущена. Этот отрицательный пример запомнился мне на всю оставшуюся жизнь.

Хочу еще раз подчеркнуть, что при чтении в храме нельзя допускать никакой театральности, которая лишь отвлекает слушаюших. Не должно быть никаких выкриков, изменения тона вверх-вниз, изменения темпа чтения, когда сначала речь льется, а потом делается резкая остановка. Все эти внешние эффекты уводят от смысла, мешают сосредоточится, вызывая ненужные эмоции.

Так, однажды в нашем храме читалось Евангелие, которое звучало, как смерный приговор. Читалось оно громко, но тон с каждым предложением все повышался до такой степени, что все наши прихожане были страшно напуганы. Смысла читаемого Евангелия они, естественно, не поняли и кроме страха ничего не испытывали. Слава Богу, что владыка Иоанн не слышал подобного чтения.

Очень важным является вопрос, каким образом богослужение может быть человеком услышано и понято, чтобы он мог стать участником богослужения, а не просто зрителем. Человек воспринимает происходящее в храме через зрение и слух. Атмосфера храма должна концентрировать его внимание, ничто не должно отвлекать. Чтение и пение должно быть внятным и понятным. Каждая ектенья, каждое прошение должно быть совместной молитвой всех присутствующих (едиными усты, единым сердцем).

Крайне важно единообразие в богослужении. Вот, что об этом писал архиепископ Иоанн Шанхайский: «Наш церковный устав не сборник мертвых правил и не плод отвлеченного кабинетного труда. Он запечатлел духовный опыт святых подвижников, в совершенстве познавших глубины человеческого духа и законы духовной жизни. Святые отцы на себе самих испытали борьбу с немощами духа и плоти, как и способ их врачевания, изучили путь молитвенного подвига и силы молитвы. Церковный устав является руководством для приучения и обучения молитве. Богослужение в своем составе содержит всю полноту догматического учения Церкви и излагает путь ко спасению. Совершающие же его небрежно и сокращающие по лености священнослужители обкрадывают свою паству, лишая ее самого насущного хлеба и похищая у нее самое ценное сокровище».

Некоторые священники по своему усмотрению могут добавлять что-то свое в ектеньи, тем самым вызывая недоумение и смущение, чего также допускать нельзя. При этом у священника могут быть самые благие намерения и его прошения не содержат ничего крамольного, но для слушающих нарушается привычный ход службы, внимание их рассеивается.

Мы знаем, что не все прихожане хорошо понимают церковно-слявянский язык. Мне приходилось сталкиваться с практикой, когда на вопрос, почему священник так быстро и неразборчиво читает Евангелие, последний давал ответ, что те, кто понимают, поймут и так. А те, кто не понимают, все равно не поймут и при медленном чтении. Зачем службу задерживать?

Когда молитва, произносимая священником, дьяконом или псаломщиком, бывает человеку непонятна, она превращается в мантру. Мантра, как мы знаем, — это бесконечное повторение одного и того же набора слов для того, чтобы человек достиг измененного состояния сознания, впал в транс, совершил медитацию, испытал «высшее состояние просветления» сердца и ума.

Я была очень удивлена, когда одна моя знакомая, занимающаяся восточными практиками, сказала: «Мне очень нравится православие: оно близко к восточным религиям. На службе вдыхаешь аромат благовония. Все так таинственно-прекрасно. Горят свечи, батюшка что-то монотонно читает. Впадаешь в особое состояние, улетаешь высоко от земли».

С нашими «ревностными» православными происходит иногда нечно подобное, когда, например, во время чтения утренних молитв, полунощницы и часов они читают свои помянники, не слыша чтеца, а иногда блуждают в своих мыслях. Бывает, что и священники во время чтения канона, кафизм или шестопсалмия отвлекаются и занимаются чтением своих книг, таким образом не участвуя в общей молитве.

 Человек, пришедший в храм, должен стараться вникнуть в смысл того, что читается и поется в церкви, не искать экзальтированных состояний. Цель пребывания в церкви – присоединение к общецерковной молитве, к Церкви во всей ее полноте, чтобы ум, душа и дух, слившись воедино, молитвой возносились к Богу. И опять повторю: едиными усты, единым сердцем.

Иногда по большим праздникам, когда в храме много народа, мне приходилось видеть, что священник читает молитву тихо и невнятно. Люди не могут разобрать слов, общей молитвы нет. Совершается, например, водосвятный молебен. Если прихожане слов молитвы не разбирают, то получается не молитва, а заклинание: что бы батюшка ни произнес,  а вода все равно освятится.

Такое поведение священника, который не хочет (или в каких-то случаях по болезни не может) донести до своей паствы смысл читаемого, невольно способствует обрядоверию. В этом случае человек приходит храм, чтобы исполнить обряд. Ему сказали, что нужно заказать молебен или панихиду, на которую он сам не придет и молиться не будет. Ему сказали, куда нужно поставить свечки, как заказать сорокоуст (желательно в нескольких храмах). Но молиться, каяться и исправляться – такой  труд человек взять на себя не хочет.

Мне такая ситуация напоминает тибетский монастырь. Чтобы зайти в храм тибетского монастыря, люди платят какую-то сумму (кто-то больше, кто-то меньше). У тибетских монахов есть специальный волчок на палочке. По периметру этого волчка написаны молитвы. В зависимости от того, какую сумму заплатил человек, на столько оборотов и запускается волчок. Чем большее число раз этот волчок прокрутится, тем вернее молитва пойдет к небесам и все просимое исполнится. Судите сами, как это все называть.

Грех глубоко вошел в человеческую природу, как бы слился с нею. Каждый человек рождается с зачатком греха, и освобождение от него является мучительной борьбой с самим собой. У самого человека нет достаточных сил для этой постоянной борьбы. И только благодать Божия через личную и церковную молитву, через таинства Церкви способна уврачевать душу и приблизить ее к Богу, по образу Которого создан человек.

Теперь поговорим о церковном пении. Первоначально русское церковное пение, сохранившееся в рукописях, начиная с 11 и 12 веков, известно под названием большого знаменного распева. Главная и существенная черта этого распева — его полная бесстрастность и даже некоторая суровсть, сообщающая ему особенно возвышенную, одухотворенную красоту. Знаменный распев производит одинаково могущественное впечатление как в хоровом переложении, так и в одноголосном унисонном исполнении.

Хоровое многоголосное пение, которое называют еще партесным, введено в клиросную практику Русской Церкви только в 17 веке гланым образом под влиянием наплыва в Россию италянских композиторов. Вот как писал писал об этом времени архиеписком Новгородский и Старорусский Арсений в 1911 году: «На первых порах после введения христианства у нас слышалось в церквах пение, прочувствованное сердцем. С усилением чужеземных влияний художество в богуслужебном пении ставится как цель. Мы забыли чудные знаменный болгарский и греческий распевы. Церковные певцы вообразили себя артистами, стали думать, что своим чуждым богослуженого характера пением делают услугу Господу; вообразили себя хозяевами клироса: забыли ту азбучную истину, что стоящие на клиросе должны быть прежде всего молитвенниками, а не артистами».

В «Толковом Типиконе» М. Скабаллановича имеются подробные указания, как то или иное песнопение должно быть исполнено, причем дается подробная историческая справка и богословское содержание данного песнопения. Сестры нашего монастыря по возможности стараются придерживаться указаний «Толкового Типикона». Приведу два примера из данного труда М. Скабаллановича.

Великое славословие:  сначало исполняется таинственно-тихо, затем постепенно голос повышается и на «Святый Боже» поется велегласно, косно, со сладкопением.

Песнь Богородицы исполняется косно, велегласно, со сладкопением.

Теперь откроем часослов. Там указано, как на Великом повечерии должны исполняться те молитвы, которые поются:

Стр. 181 « С нами Бог, разумейте языцы, и покоряйтеся» — косно, велегласно, со сладкопением.

Стр. 208 «Господи сил, с нами буди» — велегласно, косно, на глас 6.

Если стараться выполнять указания Устава и Типикона и всей душой, всем сердцем участвовать в богослужении, то при усердии откроется молитвенный разум, и мы сможем истинно хвалить Бога.

Игумения Александра

Одесса, 2014 год.

Прежде, чем говорить о наших зарубежных монастырях, мне хотелось бы вкратце описать свой опыт знакомства с монастырской жизнью. Всю свою жизнь я была верным чадом Зарубежной Церкви. Выросла в Ново-Дивеево. Учась в последнем, двенадцатом классе школы, я впервые попала в Джорданвилль. Затем, став студенткой, я с радостью приезжала в этот уголок «Святой Руси». Уже в зрелом возрасте произошло мое знакомство с Леснинским монастырем. Позднее мне пришлось побывать в монастырях на Святой Земле. По нескольку месяцев мне приходилось жить на Елеоне, где я несла клиросное и другие послушания. В Гефсимании я также бывала неоднократно, правда, не столь продолжительное время, как на Елеоне.

При зарождении нашего монастыря, названного в честь святителя Иоанна Шанхайского, мне пришлось обсуждать вопрос об уставе с нашими тогдашними иерархами: сначала с Владыкой Виталием, затем с Владыкой Лавром, Владыкой Иларионом и, наконец, с Владыкой Евтихием. За основу для нашей обители был взят устав Елеонского монастыря с некоторыми изменениями.

Надо добавить, что мне пришлось познакомиться также с уставом старостильного болгарского монастыря в Княжево, где я была несколько раз. Живя уже здесь, на Украине, я познакомилась с уставами греческих монастырей, относящихся к старостильной Греческой Церкви, с которой мы имеем каноническое общение. Составляя устав нашего монастыря, мне хотелось из своего опыта монастырской жизни, а также из того, что я видела в других монастырях, взять самое полезное, отбросив все неприемлемое и вредное.

В 50-60-е годы у всех монастырей Зарубежной Церкви был общий дух, было стремление вернуться к древним монашеским традициям в русском русле. Являясь духовными преемниками дореволюционной России, русские монахи и за границу привезли свои традиции.

Из всех монастырей Зарубежной Церкви самым ярким цветком являлся Свято-Троицкий мужской монастырь. Это был райский уголок прежней России. Первоначально этот монастырь был основан русскими беженцами-монахами в Словакии, в селе Ладомирово в начале 20-х годов. Назван он был в честь преподобного Иова Почаевского. Архимандрит Виталий (Максименко) собрал вокруг себя иноков, восстановил Иово-Почаевское книгопечатное братство, где печатался журнал «Православная Русь», богослужебные и духовные книги для приходов всего русского зарубежья.

В начале 30-х годов архимандрит Пантелеимон (Нижник) купил в штате Нью-Йорк большой участок земли около поселка Джорданвилль. Деньги для покупки участка отец Пантелеимон и его помощник монах Яков (Машарук) добывали, работая на вертолетном заводе Сикорского. Долгое время отец Пантелеимон и отец Яков обитали в Джорданвилле вдвоем, позднее присоединился и отец Иосиф. Усердно работая, они смогли построить там часовню, ферму и заложили фундамент Свято-Троицкого храма.

Во время Второй Мировой войны Иово-Почаевское братство из Ладомирово перебралось в Германию, в Мюнхен. Из Ладомирово привезли свою типографию. В Мюнхене к братии присоединились русские эмигранты второй волны.

После окончания Второй Мировой войны братия из Германии перебралась в Швейцарию, в Женеву, начались хлопоты для получения виз в США. Только в конце 1946-го года стараниями архиепископа Виталия (Максименко) братство Иова Почаевского в количестве тринадцати человек было перевезено в США.

Монастырь располагался в штате Нью-Йорк, близ поселка Джорданвилль. Это было довольно уединенное место, в округе не было заводов и предприятий. За короткое время монастырь поднялся на самый высокий духовный, интеллектуальный и культурный уровень. В начале 1947-го года было возобновлено печатанье журнала «Православная Русь», где печатались богословские статьи, а также помещалась информация о жизни русского зарубежья. Печаталась также святоотеческая литература, книги русских духовных писателей, в частности  И.Шмелева.

Настоятелем Свято-Троицкого монастыря, основателем семинарии и ее первым ректором был архиепископ Виталий (Максименко). Он также руководил строительством Свято-Троицкого храма, организовал типографию, укрепил монастырь, собирая монашествующих из разных мест, в результате чего число насельников возросло до пятидесяти человек.

В Свято-Троицкой духовной семинарии преподавали лучшие профессора:   Н. Тальберг, И. Андреев, архимандрит Константин Зайцев, протопресвитер Михаил Помазанский. Там читались лекции И. Ильина. Архимандрит Константин Зайцев читал курсы пастырского богословия и русской литературы. Профессор И. Андреев читал курс психологии, преподавал нравственное богословие. Профессор Н.Тальберг являлся автором многочисленных трудов по русской истории и истории Церкви. И преподаватели, и семинаристы понимали, как важно сохранить духовное наследие старой России.

Монастырские послушания в Свято-Троицком монастыре старались распределять так, чтобы все могли присутствовать на богослужении.  Те, кто был занят на неотложных работах, приходили только на утренние молитвы и полунощницу. В 50-60-е годы монастырь был беден и жил за счет своего труда. Русские эмигранты, многие из которых бедствовали, не могли оказать помощь монастырю. Братия выращивали овощи, трудились на скотном дворе, а также в типографии. Семинаристы вели полумонашеский образ жизни, каждый из них также нес послушание. По  режиму они отличались от монахов только тем, что их отпускали к родственникам и вне монастыря они могли есть мясо.

Духовником семинаристов был отец Киприан (он также занимался иконописью). Отец Киприан следил за порядком, пресекал шалости семинаристов. Вместе с тем он был очень заботлив и любвеобилен. Если кто-то заболевал, его отправляли в больницу, что было в условиях Америки не таким простым делом. Поскольку средств у монастыря было мало, обычно больной оказывался в Нью-Йоркской больнице для бедных. Там были хорошие профессора медицины, лечившие монахов бесплатно. Проблема осложнялась тем, что русские монахи не знали английского языка. Для разговоров с врачом им нужен был переводчик. Мне пришлось быть переводчиком, когда заболел отец Сергий. Я навещала его в Нью-Йоркской больнице, пока он не поправился.

В 50-е годы Америка воевала с Кореей. Некоторые молодые люди, не желающие идти воевать, шли в семинарию. Для них требования к семинаристам казались очень жесткими. Конечно, большинство семинаристов пошли учиться по своему внутреннему убеждению и желанию стать священником. Но и среди них находились такие, кто роптал на излишне суровый образ жизни, ссылаясь на то, что в российских духовных академиях и семинариях не было подобных требований. Самым страшным послушанием для семинаристов являлся коровник. Труд там был нелегкий. Кроме того невозможно было избавиться потом от специфического запаха. После коровника бедняга-семинарист уже не мог попасть на клирос: страшный запах мешал всем певчим. Однако, Владыка Виталий (Максименко) никого от послушаний не освобождал и часто сам показывал пример, участвуя в общих послушаниях (сбор овощей, копка картофеля). Праздных разговоров Владыка Виталий не любил. На местах послушаний большими буквами была сделана надпись: «Молчание». Благодаря тому, что в монастыре поддерживался подвижнический дух, многие роптавшие семинаристы постепенно изменялись. Некоторые из них по окончании семинарии оставались в монастыре и принимали монашество.

Распорядок дня в Свято-Троицком монастыре был такой. В 5 часов утра — утренние молитвы, полунощница, помянник, часы, затем примерно с 7 утра литургия. После литургии — завтрак, после этого — послушания. В 12 часов — обед, после этого два часа тишины и сна, потом — послушания. Как говорили в Джорданвилле: тот, кто не спит после обеда, — нерусский человек. В 4 часа дня следовало повечерие с каноном, которое разбивалось на две части. В 5 часов вечера — ужин, после чего необходимые послушания. В 8 часов вечера — вечерние молитвы и вторая часть повечерия. В 9 часов вечера — отбой.

Мне посчастливилось с юношеских лет бывать в Джорданвилле. Вся жизнь там была построена на святоотеческих традициях. Помню, Владыка Виталий (Устинов) рассказывал, как он приехал в Джорданвилль из Франции напомаженным «французом» с достаточно высоким мнением о своих способностях. Ему дали кухонное послушание. Еда была очень скудной. Он жил в холоде и голоде, научился готовить, ухитрялся варить пищу буквально из каких-то крох. Кроме того, его сделали уставщиком. У него сначала ничего не получалось, но он с терпением все переносил.

Для русских эмигрантов приезд в Джорданвилль всегда был большой радостью. Паломники ютились в небольшой монастырской гостинице по 5-6 человек в комнате, но и этому все были рады. Платы с паломников в то время не брали. У кого были деньги, тот жертвовал. Со своими вопросами мы могли обратиться к старым монахам, послушанием которых являлось общение с паломниками. С молодыми монахами знакомиться и беседовать нам запрещалось.

Мы радовались возможности попасть на прекрасные уставные богослужения. Службы проходили с большим подъемом! В Джорданвилле я впервые услышала пение на два клироса. На правом клиросе находился монашеский хор, на левом — хор семинаристов, который пел по воскресным и праздничным дням. Антифонное пение, пропевание всех стихир — все это создавало торжественное настроение. Регентом был отец Нектарий ( в его ведении находился также и огород). Имея прекрасный слух, отец Нектарий без музыкального образования отлично справлялся со своим послушанием.

И Владыка Виталий (Максименко), и Владыка Аверкий (Таушев), оставивший много трудов по литургике, следили за тем, чтобы  и пение, и ход службы были строго уставными. В пении руководствовались «Спутником псаломщика», следуя древним монашеским традициям. Партесное пение, упрощенные мелодии, упрощенные гласы, Бахметьевские гласы и напевы — все это частенько можно было услышать на наших приходах, но не в Джорданвилле. В Свято-Троицкий монастырь со всех концов света приезжали, чтобы обучиться правильному проведению служб и церковному пению. Для всех наших зарубежных монастырей Джорданвилль являлся примером сохранения традиций русского монашества.

В иконописи также придерживались древних канонов. Отец Киприан работал в древнерусском стиле, запрещая живописный. «Ты что, на портрет будешь молиться?» — говорил он строго в таких случаях. Свой опыт и знания он передавал ученикам. Росписи отца Киприана можно увидеть во многих храмах русского зарубежья.

В Джорданвилле заботились, чтобы каждый приход имел необходимые богослужебные книги, требники, служебники для священства. Если приход был беден и не мог заплатить, монастырь дарил книги этому приходу.

Основатели Свято-Троицкого монастыря вышли из Карпатской Руси, где они боролись с польскими католическими богослужебными традициями: колено­преклонения на воскресной службе, пассия, обычай, когда на Великом входе священник ставит чашу на голову попеременно всем прихожанам. Когда монастырь оказался в Америке, священники также всегда строго придерживались типикона, не допуская каких-либо местных церковных обычаев. Также и в отношении облачений. Черный цвет считался сугубо католическим, поэтому его избегали. На Великом посту и по воскресным дням облачение было темно-красного или бордового цвета. В отношении причастия в Джорданвилле не было разделения между священниками и прихожанами, причастие приветствовалось. Многие русские приезжали в Джорданвилль, чтобы поговеть, исповедоваться и причаститься. На это не требовалось специального разрешения духовника. Священники  на приходах радовались, что их духовные чада могут поехать и напитаться духом православия.

Помню, что на нашем приходе строго следили за тем, чтобы в течение Великого поста каждый прихожанин хотя бы раз причастился. Существовала специальная книга, где прихожане записывали, когда они исповедовались и причащались на Великом посту. В Джорданвилле над этой книгой смеялись, говоря: «Какие же вы православные, если причащаетесь раз в год, да еще и книгу завели, как в бухгалтерии».

Я знала многих джорданвилльских монахов, и у каждого — своя вдохновенная история. Все эти люди уже скончались. Глядя в прошлое, задаешься вопросом, почему же в духовной жизни монастыря и всей Зарубежной Церкви произошел упадок? В 50-60-е годы русские эмигранты были очень бедны. Они трудились на тяжелых работах, стараясь как можно лучше обеспечить своих детей и дать им хорошее образование. В результате 90% русской молодежи получили высшее образование, смогли устроиться на хорошую работу и стали жить в роскошных квартирах или частных домах, превосходя по своему положению многих американцев.

Такое стремление к материальному, как терние, заглушило духовные потребности. Жизнь в Америке устроена очень жестко, на церковь и чтение духовных книг у человека просто не остается ни сил, ни времени, ни денег. С другой стороны многие за рубежом были оптимистично настроены, видя, что в России  строятся храмы, как им казалось, возрождается вера. За внешним благолепием они не разглядели сути происходящего. Им хотелось духовно объединиться со своим народом. В результате, как мы знаем, произошла уния большей части Зарубежной Церкви с Московской Патриархией.

Горний монастырь

История этого монастыря, а также почти всех участков, принадлежавших России, связана с именем архимандрита Антонина Капустина. С 1865 года  в течение почти тридцати лет он был начальником Русской Духовной Миссии на Святой Земле. Его стараниями преимущественно на пожертвования благотворителей и паломников было приобретено и обустроено большинство русских мест на Святой Земле. В частности, отцу Антонину удалось приобрести Айн-Каремский холм, где, как известно, произошла встреча Божией Матери с праведной Елизаветой.

На этом месте, названном «Горняя», отец Антонин создал полумонашескую общину. Насельницами Горней являлись, как правило, состоятельные особы из дворянского или купеческого сословия. Овдовев и оставшись в одиночестве, они не хотели остаток дней проводить в миру, но и монашеская стезя была для них чрезмерно сурова. Ведя благочестивую жизнь, он желали провести последние дни в спокойствии и молитве. На свои средства они приобретали небольшой земельный участок, на котором по своему вкусу строили домик и разводили сад.

Община была непосредственно подчинена начальнику Миссии, не было ни игумении, ни старшей сестры, ни казначеи. Насельницы жили в своих домиках, не вникая в жизнь друг друга, встречаясь только в храме и по праздникам за общей трапезой. Литургия служилась каждый день. Отец Антонин, понимая, что для насельниц, искавших на склоне лет тихой и спокойной жизни в Боге, монашеская аскеза будет не по силам, устроил их жизнь сообразно с их возможностями.

После смерти отца Антонина Горний монастырь постепенно стал общежительным. Первоначальные насельницы Горней со временем умирали, а их наследники не хотели жить по-монашески. Их домики стали занимать монахини, приезжавшие из России. Многие благочестивые русские женщины желали монашества на Святой Земле. Приезжая и видя пустующие строения, они оставались с условием, что на этом месте будет устроен монастырь согласно русским традициям. Количества русских паломников, ежегодно приезжавших в Горнюю, было достаточно, чтобы монастырь имел все необходимое. Работали швейная и иконописная мастерские. На двух клиросах пели до сорока сестер, преобладало партесное пение.

После революции монастырь не мог существовать как общежительный. Поток паломников из России прекратился, заказчиков на шитье и иконы было очень мало. Горняя сделалась самокоштным монастырем. Монастырские службы сестры посещали, а в остальное время старались заработать (нанимались прислугами в богатые иерусалимские семьи). Те, кто не имел здоровья, плели четки. Работающие помогали неимущим.

В 1946 году образовалось государство Израиль, которому страны-победительницы (Англия, США, СССР) оказывали помощь. Горний монастырь находился в еврейской зоне. Израиль передал Горний монастырь в ведение СССР, то есть Московской Патриархии. Арабки, румынки и все другие сестры, кроме русских, были выдворены в другие монастыри (преимущественно на Елеон и в Гефсиманию). Контакт с Горним монастырем прервался. По рассказу монахини с Елеона, в Горнем в течение двух лет с 1946-48 год скончались шестьдесят русских монахинь. Этот факт скрывается Московской Патриархией. Я видела эти могилы. После унии с Московской Патриархией кладбище «благоустроили и преобразили» так, что могил в настоящее время отыскать невозможно.

Леснинский монастырь

Леснинский монастырь был основан в 1889 году на территории Белоруссии русской игуменией Екатериной (Ефимовской). Монастырь выполнял задачи благотворительности и помощи бедным. Обитель давала бесплатное образование детям, обучала их ремеслам. Способные учились пению и управлению церковным хором. Накануне Первой Мировой войны монастырь имел больше тысячи десятин земли, большое хозяйство, мельницу. Все ученицы в меру своих сил принимали участие в сельскохозяйственных работах.

Монастырь также бесплатно оказывал помощь местному населению. Была устроена большая больница, операционная, аптека. Везде трудились сами сестры. Перед войной 1914 года в монастыре было больше четырехсот монахинь. Обитель обучала около семисот детей. Все это были круглые сироты или дети из очень бедных семей.

С началом Первой Мировой войны, когда фронт стал приближаться, сестры вынуждены были эвакуироваться вглубь России, в Петербург. Их принял Воскресенский Новодевичий монастырь, а также Иоанновский монастырь.

Осенью 1920 года 62 леснинские монахини по приглашению церковных сербских властей переехали в Сербию, в Хопово, где им суждено было жить более 20-ти лет. И в стенах Хоповского монастыря сестры продолжали следовать традициям благотворительности: кормили голодных, воспитывали сирот, помогали бедным. За 20 лет через любящие руки сестер монастыря прошло около 500 детей-сирот. В Хоповском монастыре трудились также и сербские сестры.

С началом Второй Мировой войны насельницы монастыря из Хопово вынуждены были перебраться в Белград, где они прожили до 1949 года в тяжелейших условиях. В 1950 году после долгих хлопот были получены визы во Францию. Сестры обосновались в окрестностях Парижа, был нанят дом в селе Фуркё. Русские эмигранты, проживающие в Париже, оказали помощь монастырю, жертвуя мебель, посуду, одежду. Католические монахини из окрестных мест также, как могли, помогали прибывшим сестрам.

Возле дома в Фуркё был участок земли, на котором развели огород. Постепенно появилось небольшое хозяйство: завели кур, коз, пасеку. Сестры шили облачения, писали иконы, делали свечи из собственного воска, пекли просфоры, обрабатывали огород, брали заказы на шитье — этим монастырь жил. За годы жизни в Фуркё скончалось много старых леснинских монахинь. На новом месте монастырь не имел возможности заниматься благотворительностью и воспитанием детей: не было ни сил, ни средств.

Когда начались трудности с арендой дома в Фуркё, Синод Зарубежной Церкви благословил на всех приходах сделать сбор средств для покупки собственного дома. В 1967 году монастырю удалось приобрести собственное поместье в местечке Провемон с парком, прудом и речкой. Большой радостью для сестер являлось то, что на территории поместья находилась старая католическая церковь. Монахини засадили большой огород и фруктовый сад, перевезли из Фуркё пасеку.

Мои воспоминания о Леснинском монастыре относятся к 80-м годам. Несколько раз я приезжала в монастырь и жила там в течение всего отпуска (более месяца), предполагая в дальнейшем стать сестрой монастыря. Распорядок дня в обители был такой. В 4-30 — утренние молитвы, полунощница, помянник с поклонами и акафистами. Все это заканчивалось к 6 часам. Потом был часовой перерыв для необходимых послушаний. С 7 часов (по будням) начинались часы, потом литургия. По воскресным дням чтение часов начиналось с 8 утра. После литургии был завтрак. Во время трапезы читались жития святых или поучения святых отцов. Во время трапезы, когда чтение заканчивалось, игумения общалась с паломниками, которых усаживали вокруг нее. Многих это смущало. Я была знакома с тремя Леснинскими игумениями: Магдалиной, Афанасией и Макриной. Все они следовали этой традиции. После завтрака сестры шли на послушания, обед был в час дня. В течение обеда также после чтения паломники имели возможность общения с игуменией. Обычно их беседа была не столь продолжительна, как за завтраком. После обеда также следовали послушания. В 5 часов вечера — уставное вечернее богослужение, потом ужин.

Традиционно литургия в монастыре служилась ежедневно. Но в последнее время из-за недостатка священников литургия служится по возможности.

С Джорданвиллем Леснинский монастырь традиционно поддерживал связь. Оттуда перенял и певческие традиции (пение по «Спутнику псаломщика, гласы). Иконописью сестры не занимались, но все иконы в обители были написаны в древнерусском стиле. Как мы знаем, брат Иосиф писал для монастыря иконы, расписывал там зимний храм.

Монастырь жил за счет того, что сестры консервировали  закупленные овощи и фрукты; из ягод и фруктов варили варенье, затем все это шло на продажу. На своей земле у них был только небольшой огород. Ни скотного двора, ни пчел в монастыре не было. Осенью все сестры напряженно работали в течение двух месяцев. В монастыре было все необходимое оборудование для консервирования. К 27 сентября (к празднику Леснинской иконы Божией Матери) все работы заканчивались. В монастыре на продажу выпекали булочки и куличи. Также заказывали сувениры (керамику, посуду) с видами монастыря и продавали паломникам; покупали воск и парафин, делали свечи. В обители были пожилые и больные сестры, за которыми осуществлялся уход.

На куполах храмов Леснинского монастыря не увидишь крестов. Французское государство не допускает, чтобы православные храмы привлекали внимание людей. Тем ценнее становится проповедь православия на французской земле. Как мы знаем, в настоящее время Леснинский монастырь не принадлежит к Русской Зарубежной Церкви. Хотя он не принял унии 2007 года, но перешел в раскол, присоединившись к РИПЦ.

Елеонский монастырь. Традиции Гефсимании и Елеона

В 1870 году архимандрит Антонин Капустин скупил три вплотную прилегающих друг к другу больших земельных участка на горе Елеон в непосредственной близости от места вознесения Иисуса Христа. Стараниями архимандрита Антонина и иеромонаха Парфения через 15 лет был построен Спасо-Вознесенский храм. В 1906 году была образована женская монашеская община из 15 насельниц. Через год их было уже более 100. Многие русские паломницы смогли осуществить свое желание — жить на Святой Земле. Постепенно завели подсобное хозяйство: коз, кур, коров. Работали мастерские: слесарная, столярная, иконописная, швейная. Монастырь процветал. Однако начавшаяся Первая Мировая война, а затем революция полностью прекратили поток паломников из России. Монастырь стал самокоштным.

В 1924 году в Иерусалим прибыл помощник митрополита Антония (Храповицкого) Владыка Анастасий, указом Архиерейского Синода назначенный на должность постоянного наблюдающего Русской Духовной Миссии в Палестине с правом полноты власти в экономических, административных и церковных делах. На этой должности Владыка пробыл 11 лет (до 1935 года). Владыка Анастасий изыскал новые источники дохода главным образом частичной сдачей в аренду зданий Миссии и некоторых земельных участков. Его особая заслуга состоит в том, что несмотря на множество критических моментов в жизни Миссии в послереволюционные годы, сохранилось наше церковное имущество на Святой Земле.

В 1946 году в Женеве митрополит Анастасий (Грибановский) совершил монашеский постриг Татьяны Константиновны Багратион, дочери Великого князя Константина Константиновича с именем Тамара. Монахиня Тамара отбыла в Гефсиманскую обитель, где несла послушания до 1951 года. После этого ее перевели на Елеон, назначив там игуменией. На игуменском посту она находилась до 1975 года, после чего ушла на покой, скончалась в 1979 году.

К сожалению, я не была знакома с игуменией Тамарой. Я слышала рассказы сестер-арабок, которых матушка Тамара воспитывала. О ней они говорили как о любящей матери. Матушка Тамара сама преподавала им русский и церковно-славянский языки, русскую литературу. По рассказам арабских сестер, русские монахини обращались с ними требовательно, но и вместе с тем они всегда чувствовали их любовь и заботу.

В тяжелые послевоенные годы монастырь выжил во многом благодаря приходу арабских сестер. Православное арабское население на Святой Земле сосредоточено в трех местах: в Вифлееме и его окрестностях, Назарете и его окрестностях, а также вокруг Наблуса. В небогатых арабских семьях, где было много дочерей, отец не мог дать приданое каждой. Обычно с хорошим приданым он мог выдать замуж только двух старших. Жизнь бесприданницы не сулила ничего другого, кроме оскорблений, поэтому остальные дочери оставались в доме отца и смотрели за детьми своих братьев.

Как-то раз к матушке Тамаре приехал православный араб, бывший псаломщиком   храма Рождества Христова в Вифлееме. Он приехал к матушке с просьбой взять в монастырь на воспитание двух своих младших дочерей с обещанием, что он ежегодно будет жертвовать в монастырь определенное количество продуктов (овощей, фруктов, злаков).

Матушка Тамара забыла о его визите. И когда он приехал через год со своими дочерьми, не знала, что делать. Она срочно послала телеграмму митрополиту Анастасию, который дал положительный ответ. Многие православные арабы стали отдавать в монастырь своих дочерей. Большинство этих девочек впоследствии принимали монашеский постриг.

В те годы и по сию пору монастыри на Святой Земле не отапливались (ни храмы, ни корпуса для сестер). Углем топилась одна игуменская и покои начальника Миссии. Многие сестры из-за этого болели туберкулезом. У некоторых были небольшие печурки, которые они топили шишками, хворостом, который собирали на своих участках. Очень немногие могли позволить себе покупать дрова на базаре.

С водой также были проблемы. По рассказам арабских сестер, которые в то время были детьми, в неделю они получали лишь два ведра воды (одно — для питья, другое — для мытья). Такое же количество воды получали и сестры. В условиях жаркого климата это кажется невероятным, но и дети, и сестры научились обходиться такой малостью. Дети по воскресным и праздничным дням неизменно должны были быть в храме с белыми накрахмаленными воротничками и манжетами. Все эти трудности дети и насельницы терпеливо переносили.

Большую помощь матушке Тамаре оказывал начальник Миссии архимандрит Димитрий (Биакай). Он скончался в 1968 году. На его место назначили архимандрита Антония (Граббе). В то время поток паломников был небольшой, монастырь жил бедно, по-прежнему оставаясь самокоштным. Больные и старые  монахини, которые не могли работать, жили впроголодь. Общая трапеза в монастыре устраивалась только по большим праздникам. Отец Антоний, видя бедственное положение многих насельниц, добился возобновления общей трапезы (сначала один раз в день, а позднее — два раза). Также отец Антоний организовал в Америке сбор теплых вещей для сестер. На всех приходах Зарубежной Церкви делались сборы для монастырей Святой Земли, постепенно стал увеличиваться поток паломников.

В конце 80-х  — начале 90-х годов Елеон и Гефсимания стали уже лучше устроенными: возросло число жертвователей, рос интерес паломников к Святой Земле. В это время из зарубежья стали приходить новые сестры. Появилась возможность устроить три трапезы, что и было сделано в Гефсимании. Елеонские сестры, привыкшие жить по-старому, оставили общими завтрак и обед, вечером они питались по кельям. В результате на Елеоне возникло несколько национальных группировок: русские, румынки, арабки.

Разрешение питаться по кельям привело к тому, что елеонские сестры, собираясь группами, трапезничали в келье, обсуждая монастырские проблемы и высказывая свои личные обиды. Такая практика была пагубна для монастыря: монастырский устав хождение по кельям запрещает.

Когда я была на Елеоне, мне было интересно расспрашивать арабских сестер о тех годах, когда монастырь бедствовал. Только от них я могла узнать об этом. Естественно, я приняла их приглашение на ужин. Мне было очень приятно, что арабки хорошо говорили по-русски. Я видела, что они знают святоотеческую литературу. Мне было досадно, что после разговора с арабками на меня сразу обиделись русские сестры.

О румынских сестрах мне вспоминается много хорошего. Они были очень щедрыми, добросердечными, богобоязненными, но они держались особняком и не вписывались в русский монастырь. В церкви большинство румынок сидели на полу, подогнув ноги, уткнувшись в свои книги, которые лежали перед ними на маленьких стульчиках. Елеонский монастырь привлекал большинство румынок не тем, что это был русский монастырь, а тем, что он находился на Святой Земле. Поэтому к русскому и церковно-славянскому языку они не имели интереса.

Мое самое длительное пребывание на Елеоне, продолжавшееся несколько месяцев, было связано с необходимостью ухаживать за моей престарелой тетушкой, которая в качестве паломницы жила в монастыре. Меня попросили позаниматься с арабскими сестрами английским языком, а с румынками — русским языком. Арабки приходили на занятия, а румынки заявили, что они тоже хотят учить английский. Русский язык их не интересовал, поэтому на занятия они не ходили.

На Елеоне традиционно было два клироса. Сначала это было только партесное пение на собственные гласы. Сестры не знали подобнов, не были знакомы с уставным пением русских монастырей. Постепенно благодаря влиянию Джорданвилля, елеонские сестры стали петь знаменным распевом по «Спутнику псаломщика». В Гефсимании благодаря стараниям матушки Анны (Карыповой) партесное пение в начале 90-х годов было упразднено.  К сожалению, незадолго до унии 2007 года на Елеоне оставили только один клирос.

Распорядок дня в Елеонском монастыре был такой. В 5-30 утра  — утреннее правило, затем часы, литургия, завтрак. После завтрака — послушания, в 1 час — обед, после которого сестры опять занимались послушаниями. В 4 часа — уставное вечернее богослужение, которое продолжалось примерно до 7 часов вечера, после этого — ужин по кельям.

В Гефсимании распорядок дня отличался незначительно. Утреннее правило начиналось в 5 часов, затем следовали часы, литургия и завтрак. Обед был в 12 часов или иногда в час дня. В 5 часов вечера начиналось уставное вечернее богослужение. В 8 часов вечера — общий ужин.

И в Гефсимании, и на Елеоне послушания сестер менялись еженедельно. Сестры трудились на  кухне, убирали двор, храм. Работали большие мастерские по шитью облачений и одежды для монашествующих. В обоих монастырях сестры также занимались вышивкой (и вручную, и на специальных машинах).

Каждый год в октябре после праздника Покрова Пресвятой Богородицы и в Гефсимании, и на Елеоне начинался сбор маслин, который длился примерно неделю. Эта была горячая пора для монастыря, все сестры трудились с утра до вечера. Паломники также принимали участие в сборе урожая. Даже трапезная на это время закрывалась, обычно была только одна трапеза вечером. Службы шли своим чередом, две-три сестры читали и пели в храме.

Сбор маслин — это достаточно тяжелая работа. Вокруг деревьев постилали брезент, после чего их обтрясывали. Плоды, которые оставались на дереве, собирали вручную. Собранное отвозили в трапезную для сортировки, которой занимались пожилые сестры. Лучшие маслины отбирали на засолку для употребления в пищу, остальное отвозили в Вифлеем на маслобойню. Ежегодно каждый из монастырей получал несколько сот литров оливкого масла.

Свечное послушание в Гефсимании и на Елеоне выполнялось два-три раза в год только в холодные месяцы (ноябрь-февраль).  В течение недели всем монастырем делали парафиновые свечи только для собственных нужд. Процесс этот  был довольно трудоемкий, требовал силы и выносливости, поэтому выделыванием свечей занимались только молодые и здоровые сестры. Остальные участвовали во вспомогательных работах: делали фитили, обрезали готовые свечи, упаковывали.

Ново-Дивеевский монастырь

Как я говорила, мое детство и юность прошли в Ново-Дивеевском монастыре. Духовником монастыря был протоиерей Адриан Рымаренко. Стараниями отца Адриана, его паствы и жертвователей в предместье Нью-Йорка возник женский монастырь, который собрал в своих стенах русских эмигрантов первой и второй волны. В основном это были пожилые монахини. Кроме того, монастырь взял на себя заботу о нескольких престарелых, больных русских эмигрантах, которые желали быть в стенах обители.

Приехав в Америку в 1948 году, первоначально отец Адриан обосновался в городке Найяк, арендовав там старую виллу. Устава как такового обитель не имела. Утром и вечером читались правила. Литургию отец Адриан совершал в праздники и воскресные дни, клирос состоял из мирских людей.

 В конце 1950 — начале 1951 года хозяин виллы в Найяке потребовал или выкупить ее, или совсем освободить помеще­ние. Цена, которую он запросил, была очень высока, поэтому насельницы монастыря нуждались в другом пристанище.

В 1951 году монастырь переехал в Спрингвелли. Вокруг была горная лесистая местность, носившая название Рамаполлхилз, расположенная приблизительно в десяти милях на север от Найяка. На новом месте отец Адриан постарался ввести более строгий монастыр­ский устав. Подъем был в половине седьмого утра. После чтения утренних молитв (в 8 часов) каждый мог сделать необходимые дела. В монастыре были и больные люди, которые нуждались в уходе. Кто-то из сестер шел к ним, кто-то — на другие необходимые послушания. В 8 ча­сов начиналось чтение треть­его, затем шестого часа, полунощницы не было. Далее следовала литургия,  которая служилась каждый день. После литургии в 12 часов была трапеза, во время которой всегда читались жития святых или поучения святых отцов. Насельницы монастыря питались в своем корпусе отдельно. Посторонним входить туда не разрешалось. Иногда в монастырь приезжали паломницы. Они несли определенные послушания и жили в обители более продолжительное время, чем гости. Питались паломницы вместе с насельницами.

Общая трапеза насель­ниц с гостями устаивалась только по большим праздникам (на Рождество, Пасху, Успение, на праздник Серафима Саров­ского). После трапезы кто-то шел на послушания, кто-то отдыхал. В 5 часов вечера был ужин, за которым в 6 часов следовало вечернее богослужение. Начиналось оно с вечерни, входившей в утреню; в завершение читался первый час.

Небольшой монастырский храм, освященный в честь Успения Божией Матери, мог вместить только насельниц. Для паломников и мирян позже был выстроен храм в честь преподобного Серафима Саровского. Службы в нем проходили по субботам, воскресениям, а также в празднич­ные дни. Клирос состоял только из мирян, русских эмигран­тов, монахини в нем участия не принимали. Монашеский хор пел лишь в Успенском храме по будням.

В Спрингвелли, где монастырь располагал собственной землей, сначала попыта­лись разводить огороды. Однако, от этого скоро пришлось отказаться: работа на земле не окупала себя и отнимала много сил. К тому же время от времени монахи из Джорданвилля стали при­возить ово­щи.

Отказавшись от огородов, стали искать другой источник дохода. Гораздо проще оказалось зарабатывать, делая парафиновые свечи. Свечи продавали местным храмам, получая небольшой, но стабильный доход. Также продавали и просфоры, в изготовлении которых участвовали по очереди все сестры. Те из сестер, кто не умел, быстро этому научились.

Поскольку в монастыре не было молодых сестер, весь уклад жизни был рассчитан на пожилых. Каждый постоянно выполнял посильное послушание. Отец Адриан, насколько возможно, старался сохранить монастырский уклад жизни, обеспечить всем спокойную, мирную жизнь и упокоение. Как же все они, претерпевшие гонения от богоборческой власти, затем лишения войны и эмиграции, нуждались в этом! Исстрадавшиеся русские люди, они попали не в американ­скую действительность, а в русский монастырь, островок России. Здесь они смогли сохранить свою веру, традиции, культуру — вечные ценности.

Являясь единственным русским женским монастырем на восточном побережье Северной Америки, притом поблизости от Нью-Йорка, Ново-Дивеево привлекало многих русских, которые стремились, побыв среди соотечественников, обрести в стенах обители утешение в молитве. Православ­ному русскому человеку, даже если он не бедствовал в Америке материально, духовно было трудно прожить без церкви. В Свято-Троицкий мужской монастырь, удаленный от Нью-Йорка на приличное расстояние, добираться прихо­ди­лось с пересадками, дорога занимала пять часов. Машин у русских эмигрантов в то время не было, поэтому этот монастырь  был не так доступен, как Ново-Дивеево.

В 1952 году при монастыре открылось кладбище. Те, кто похоронил в Ново-Дивеево друзей и родствен­ников, приезжали, чтобы помо­литься и помянуть своих близ­ких. Часто служились пани­­хиды и молебны. Отец Адриан принимал живое учас­тие в судьбах эмигрантов, вся­чес­ки стараясь помочь. Он, пони­мая, как бедствуют многие из них, не вводил никакой платы за требы и кладбищен­ские услуги. Люди давали столько, сколько могли. Случа­лось, что кто-то не мог дать ничего. Однако все, кто приез­жал в монастырь, знали, что независимо от средств, их всегда с теплотой примут. Для многих и многих страждущих русских Ново-Дивеево было тем местом, где они обретали мир и душевный покой.

Отец Адриан, безусловно, очень много сделал для обители и насельниц. Он обеспечил им достойную жизнь с молитвой и посильным трудом, чтобы в конце жизни они могли тихо упокоиться о Господе. Но в устроенную по такому образцу обитель не приходила молодежь, искавшая подвижничества и монашеской аскезы. Кладбище являлось единственным местом приложения сил насельниц Ново-Дивеева. Поэтому, к сожалению, не было сменяемости поколений, а следовательно, и дальнейшего развития монастыря.

Позже был построен старческий дом. В социальном плане его строи­тельство являлось неплохой идеей. Живущие там пожилые больные люди имели возможность каждый день ходить в храм, исповедоваться и прича­щаться. Но в силу ряда причин со временем старческий дом «поглотил» монастырь, который сделался его придатком.

К сожалению, игумении в Ново-Дивеево не могли влиять на ход мона­стырской жизни. Подобная практика привела к тому, что монастырь со временем утратил главенствующее положение, которое первоначально занимал. Постепенно имущество монастыря перешло в ведение корпорации, состоящей из белого духовенства и мирян. После смерти отца Адриана в 1978 году (в то время уже архиепископа Андрея Рокландского) управлением монастыр­скими делами стали заниматься члены кор­по­­рации. Я хорошо знаю этих людей. Это хорошие, честные и добросовестные миряне. Но надо ли объяснять, что мирянин, каким бы хорошим человеком он ни был, не может управлять делами монастыря. Монастырь в таком случае становиться учрежде­нием благотворительности и не более.

С грустью вспоминаю свое посещение Ново-Дивеева в 90-е годы. Я видела, что старческий дом обслуживал нанятый для этого персонал, который ухаживал за больными, готовил еду — в общем, брал все заботы на себя. Нефункционирующая монастырская трапезная была превращена в склад. Монахини трапезничали в старческом доме, где для них была выделена одна комната. По постным дням для монашествующих готовилась постная пища, по скоромным — скоромная. Старенькая игумения Ирина следила за тем, чтобы за трапезой читались жития святых. Единственное, что оставалось у пожилых насельниц Ново-Дивеева, — это возмож­ность ходить на службу, петь и читать на клиросе. Матушка Ирина, несмотря на преклонный возраст, подвижничала на клиросе, следя за выполнением устава.

Послесловие

На протяжении многих лет я общалась и советовалась по всем возникающим духовным вопросам сначала с Владыкой Иоанном Шанхайским, затем с Владыкой Филаретом. И хотя в то время я была мирским человеком, но я видела, как они относились к монашествующим. И Владыка Иоанн, и Владыка Филарет являлись действительно подвижниками и аскетами, считающими, что монах должен исполнять монастырский устав. Но при этом в монастырях Зарубежной Церкви никогда не было притеснения личности.

Если по каким-либо причинам монах хотел перейти в другой монастырь, этому не препятствовали и не относились к нему предвзято. Некоторые монахи переходили из Джорданвилля в скит в Канаду. Некоторые, наоборот, из скита в Джорданвилль. И ни у кого не было напряженного отношения к тем, кто переходил. Все было по-доброму, спокойно.

Ни в монастырях, ни на приходах Зарубежной Церкви не было подавления личности духовником, не требовалось безусловного ему подчинения. Только один раз я могу вспомнить такой случай псевдостарчества. Из Канады в Ново-Дивеево как-то приехал иеромонах Адам, который строил из себя старца. Он изрекал «истины», которым его духовные чада должны были безусловно следовать. Некоторых ему удалось заманить в свои псевдодуховные сети. Духовник Ново-Дивеево отец Адриан Рымаренко доложил об этом своему священноначалию, и отцу Адаму запретили приезжать в Ново-Дивеево.

Мне вспоминается пример насельницы Ново-Дивеево матери Евпраксии. Она подверглась тяжелому искушению. Ее оклеветали в присвоении монастырских денег. Ища поддержки, она поехала к Владыке Анастасию, своему духовному отцу, который благословил ее на монашество. Понимая, как ей тяжело, Владыка Анастасий тем не менее рассудил по-монашески: он ответил, что в монастырские дела вмешиваться не будет, предоставив матери Евпраксии право выбора. Она могла поехать в Леснинский монастырь, либо в один из монастырей на Святой Земле. Мать Евпраксия решила претерпеть искушение и осталась в Ново-Дивеево.

Только приехав в Россию, я столкнулась с тем, что духовник на приходе имеет безраздельную власть над человеком. Если, например, человек хочет идти в монастырь, духовник может ему запретить. Или, наоборот, человек хочет жениться, а священник не благословляет: ты должен быть монахом. Некоторым духовным чадам такое положение даже нравится. Человек освобождается от всякой ответственности, все за него решает духовник.  В наше время от паломников иногда можно услышать: «Вот я приехал к вам на три недели. Батюшка благословил мне причаститься три раза».  В зарубежье никогда не было такой пагубной практики, чтобы духовники являлись собственниками душ, чтобы их духовные чада превращались в зомби. В таких жестких рамках людям и думать уже не надо. Они и совесть свою прилепили к духовнику. И Владыка Иоанн, и Владыка Филарет своим духовным чадам могли дать совет, никогда не лишая их свободы выбора.

Случалось, что от такого духовного отца сестры приходили в монастырь, — и сразу начинались трудности. Каждый их шаг должен был быть известен духовному отцу, по каждому вопросу они звонили ему по телефону, ища  совета. В конце концов эти сестры уходили из монастыря и возвращались к своим старцам. Это все очень осложняет монастырскую жизнь, и я с такой практикой борюсь.

Игумения Александра

Одесса, 2013 год.